Остап  Ибрагимович нервно курит ногти…

Вот и наступило на нас лето со своими отпусками и ремонтами.… Пока мой отпуск  зреет в недрах отдела кадров, решил я заняться ремонтом окон. Окна большие, старые, деревянные… Лет 15 назад я привел окна в порядок, ласково восстановив все ихние, милые моему сердцу, деревяхи. За это время кто только не предлагал мне заменить дерево на пластик, мол, надежно, выгодно, удобно и модно. А я их всех посылал, ибо люблю дерево и доверяю ему.

Однако за 15-летний срок мои окна подустали бороться с непогодой и погодой, запросили шпатлевки, краски, грунтовки… Ремонта, словом… Я и сам подустал за это время, настолько, что решил уже не лично напрягаться, а кого-то нанять на сей ремонт. Ага.… Как бы не так! Не тут то было! Две недели я сидел в Интернете и на телефоне одновременно, обнаружил пропасть фирм, производящих ЛЮБОЙ ремонт, в том числе ЛЮБОЙ РЕМОНТ ЛЮБЫХ ОКОН, но ни одна из них не взялась за мои. Зато они все дружно, как сговорившись, предлагали мне поставить пластиковые стеклопакеты любой конфигурации – быстро, выгодно, надежно… Как же, как же, помним и ненавидим…

И вот тут, обратите свое внимание! – тут впервые за всю мою жизнь государство подумало обо мне (ну, призыв в Армию вспоминать ему не станем…). Оно, то есть чиновники, оне, значит, постановили буквально вчера – все пластиковые окна в городах снять и восстановить родные, встроенные при рождении домов! Потому как эти новые технологии токо портят фасады домов, да еще и в разноголосицу портят. Может оно и правильно, ну, двиствительно, негоже так в разноголосицу портить облик наших, во всех других отношениях, прекрасных городов. Настолько прекрасных, что только пластиковые окна их и уродовають.

Но у меня, поскольку я как раз оказался в теме, сразу возник вопрос – А кто будет восстанавливать-то? Столько фирм, специализирующихся на запрещенных теперь окнах – они что? – перепрофилироваться будут, или прямо по миру пойдут? Производства, поставщики, куча людей при деле, при зарплатах – их куда? Первые десять мудрецов, приславших ответ, не выходящий за рамки трех букв, получат от нас приз. Чиновники, они, суки, - молодцы! Первое – загубят на хрен этот сектор малого и среднего бизнеса. На месте загубленного, создадут – за огромные деньги – бизнес по деревянным окнам. Дело это долгое – созидание – повторяю, долгое это дело - созидание, потому что деньги надо отымать до последней копейки, а посему – есть у чиновников время, не спеша разобраться с нарушителями прекрасных обликов фасадов! Их – этих нарушителей – не счесть! Они же не знали, что нарушают там чего-то. Закон об их нарушении вышел токо вчера.… И что с того, что закон не имеет обратной силы?! Я вам больше скажу – закон для чиновников не имеет никакой силы! Они его в гробу видали. И не раз!

Итак, целая армия специально натасканных чиновников будет прогуливаться по прекрасным улицам наших городов и…. « Я люблю под окнами мечтать… Я могу, как книгу, их читать…». Что ни окно, то отдельная чековая книжка.… Приходят чиновники к Васе, который 10 лет назад хотел, как лучше, чтоб комфортно, там, красиво, тепло… Он потратился, претерпел ремонт, грязь, затраты нервов и силов, он уже 10 лет тихо радовается на свои окна.…  А ему чиновники говорят: «А, ну, Вась – нарушитель нашего закона,- слазь, ломай все к едрене Фене!!!! А не то - !!!!».  А что - не то? Да, штраф, дурилка! Денежка, денежка, клавиши-ступеньки, денежка, денежка – солнышко на стенке….

Штраф – само собой, куда ж без него…  А дальше – так: Либо Вася демонтирует свой, ставший родным, пластик (денежка, денежка) и попробует взамен поставить дерево (денежка, денежка), только кто ж ему поставит в ближайшие три года? См. выше мои мытарства. Тут еще есть одна интересная технологическая фишка: Когда деревянные окна меняют, то из дома выламывают деревянную, а в старых домах – бревенчатую, коробку. Вместо нее напенивают какую-то гадость. Пластик и тепло эта пенная гадость держит, а вот дерево держать – не потянет. Значит, деревянные коробки, внедряем на прежнее, порядком изгаженное место (деньги, деньги). Ну, ладно, допустим, Вася на все это решился и даже наскреб где-то в глубинах кризиса потребные деньги.… Но у Васи три окна по фасаду его 10-этажного дома, а остальные пенсионерки и помыслить не могут о такой РЕреставрации. Дом от этого станет красивше? До Васиного решения он был такой ровненько окнооднообразный пластикового формата. А теперь?

Возникает естественный вопрос, а какая от всей этой кутерьмы выгода чиновникам? А никакой! Это ведь прелюдия… Придурки –Васи найдутся, и от их овечьего послушания - чиновникам никакой выгоды, это правда. Правда и то, что чиновники и не рассчитывают на поголовное послушание. Рассчитывают оне на непослушание. Человек,  не желающий или не имеющий, ищет выход. Кто-то начинает качать права…. Хи-хи-с… (деньги, деньги). Кто-то начинает искать выход. А чего его искать? Он есть! Надо согласовать сделанные когда-то перестроечные работы. Делов-то! Собрать всего 14 документов (деньга х 14), получить разрешение, то есть узаконение (деньжищи-дружищи) факта переделки окон – и вся недолга! Если кто-то из вас, дорогие мои, думает, что эти 14 документов уже готовы, и все они находятся в одном месте, и вас только ждут, чтобы вручить вам это узаконение, то я не знаю, кто вы после этого, и на какой стране живете. Может быть, вы знаете?

Но, конечно, самое смешное во всей этой истории это то, что, согласовав переделку окон, никому уже не надо заботиться о благообразии фасадов городских домов. То есть, все можно оставить, как оно сегодня есть, но – за бабки!

Чтимый мною Остап  Ибрагимович, который чтил уголовный кодекс, по сравнению с нашими чиновниками, пацан обоссаный – он знал всего лишь 400 честных способов отъема денег у сограждан, а наши бюрократы и законники переплюнули его в разы. Обидно  за оплеванного в разы Осю и за державу обидно.… Так и хочется возопить – кто же этих ублюдков выбрал на нашу голову?

Парижане – инвалиды и бомжи.

Нас уже приучили не доверять заголовкам. Эти этикетки к информационным банкам ( кто захочет, оценит тонкую штучку) давно не отражают содержимое, идущее вослед. Вот и нашу заяву не стоит воспринимать так, будто все парижане сплошь – инвалиды и бомжи. Отнюдь не все. Но и тех, и других – много. То есть, заметно много. У нас, на Руси – тоже много, ан – незаметно. Потому что наши отечественные инвалиды вынуждены годами сидеть по домам, ибо вне дома для них ничего не предусмотрено. Как, впрочем, и дома… Парижские инвалиды тусуются в Париже со всеми удобствами – пандусы, подъемники, лифты, - но главное, с полным доброжелательством и понимаем остальных – не инвалидов.

Среди бела дня, без всякого объявления войны, к кафешке, в коей мы перекусывали, подкатыает геронтологически запущенная, но весьма бодрая инвалидка на супер-пупер технологической коляске, обвешанная авоськами и пакетами, уютно располагается за столиком, водружает свою искусственную ногу на соседний стул, делает заказ и – кайфует на все деньги. И все это в порядке вещей. Ихних, французских вещей… В другом месте, в другой час, к кафе подгребает мужик о 70 лет – в носе у него трубки, которые тянутся по  плечам через адаптер-манометр к кислородному баллону в изячнои синем замшевом чехле, висящем на поясе. Мужик достает сигаррилу, закуривает, здоровается с корешом (без баллона), трендит о погоде, о бабах… Потом они оба устраиваются за столиком, заказывают винца, и – кайфуют. В порядке вещей. Они тут кажный Божий день так, и их тут любят. Я видел, как  к  Гранд-Опера подкатила на такси супер – престарелая мадама на абсолютно несгибаемых ногах, но в прическе, макияже и брюликах, и ее бережно повели немолодые родственники по знаменитым ступеням театра – вверх, на спектакль. А которые на колясках, так те – сами.  В известном барахольном магазине под названием (счас совру) Ля Файет, на 6 этаже (!), я столкнулся с тучной, уже прилично отоваренной, инвалидкой на коляске, азартно выбиравшей себе шляпку, мать ее (шляпку) так!

Почему это так бросается в глаза? Потому что наши многочисленные инвалиды – бессрочные узники своего инвалидства. Их никто не держит за людей. Нам странно и неприятно – чужая беда заразна - видеть инвалида на улице, в обществе, нам спокойней, когда они гниют в своих затворах. Парижане, французы не сочувствуют сентиментально своим инвалидам, они просто держат их за нормальных людей, и просто стараются практически облегчить их проблемы. О, святая простота!

 В Питере, в России, если инвалид на улице, то он попрошайка, он зарабатывает на демонстрации своего увечья, при этом отстегивает львиную долю подаяния тем, кто его крышует, привозит «на работу», плохо кормит, погано обихаживает и бьет. Мы это знаем, и потому подаем неохотно, через внутреннее сопротивление.

Попрошайки в Париже – тоже есть. Они опрятны, они неназойливы, они благодарны. Значительная часть попрошаек старается имитировать полезную деятельность –  торгуют чем-то, абсолютно ненужным, танцуют, играют на инструментах, показывают фокусы, устраивают всякого рода перфоменсы, эстетизируя парижское пространство в соответствии с ареалом своего нищенства. Наверняка, территории поделены, ну, как в свое время Россию поделили дети лейтенанта Шмидта. У Собора Парижской Богоматери подвизается псевдо Квазимодо. У Гранд Опера по несколько часов в день крутят брек-данс вполне пластичные темнокожие ребята. Оно и понятно – Опере не хватает некоторого подобия балета… Кто вовсе ничего не умеет, изображает из себя статую, иногда – оживающую… Эта попытка как-то «заработать», а не просто выпросить, вызывает уважение. А что может вызвать спящий на Невском бугай  свекольного цвета с картонкой у грязных ног «Подайте на бухло»?

 Вообще синих и свекольных бомжей в Париже не встретить, они при всех своих проблемах не пьют самопальную водяру и ацетон. Парижский клошар – обстоятелен, аккуратен, чист, от него ничем не пахнет. Он содержит себя и свое место – обычно постоянное – в порядке. Если бедолага и попивает, то лишь винцо в ближайшем кафе, где его знают и не обижают. По бедности они питаются всухомятку – чисбургерами и прочей быстрой едой, но после обеда убирают за собой, и потом – чистенькие на чистых матрасиках продолжают тихо себе сидеть на насиженных местах. Их никто не гоняет. На ночь, они постилают себе постель на теплых вентиляционных решетках, читают газеты в свете рекламных огней, общаются посредством мобильников с себе подобными, или еще Бог знает, с кем…

Почти при каждом бомже имеется мелкогабаритная дворняжка, разделяющая с ним его образ жизни и образ мысли. Это трогательно сближает бомжа с остальными парижанами, которые любят собак больше, чем детей. Собак в Париже очень много, но  не бездомных, все – при хозяевах. Именно поэтому Париж нельзя назвать абсолютно чистым городом. Хозяева часто не поспевают убирать за своими собаками. А вовремя освободить желудок, для француза, как и его французской собаки – дело святое…

Половина бомжей на своих местах обитания держат аккуратные таблички с извещением о том, что они, мол, больны СПИДом. Наверное это должно вызывать сочувствие и приток пожертвований. Не знаю… Не думаю, что они действительно так широко - через одного - больны. Наверное, это просто модно, как модно, скажем, у нас любого инвалида рядить в десантную униформу. Полагаю, что подлинный носитель СПИДа не долго протянул бы в антисанитарных условиях. То есть, в городе относительно чисто, и бомжы очень опрятны, но не стерильно же…

Так все-таки о чем разговор? Вот уж не о блеске и нищете, вот уж не о жутких контрастах ихнего капитализма, не о дворцах и хижинах, чума на  оба эти архитектурные стили дома! Речь – об терпимости и толерантности, о взаимном уважении, о соблюдении  всеми слоями населения некоторых общих принципов сосуществования. Ну, скажем, странный такой принцип, при котором собственное убожество, не воспринимается таковым, сопрягается с внутренним достоинством, а главное – не вызывает агрессивных претензий к тем, кто почему-то более благополучен сегодня. То есть, не порождает желания дать сытому по башке, отобрать и поделить тут же, не отходя от трупа… Не, французы, все-таки большие придурики. И , в рамках темы, право, хочется, чтоб это их свойство стало заразным.

Французы за едой.

Любят французы это самое дело – пожрать, знают толк, и потому не стесняются: едят много, почти всегда и где угодно, кроме дома. Да и зачем дома возиться, если кругом столько точек общепита – на любой вкус и карман. Мне говорили, что иногда они едят и дома, и даже приглашают гостей на еду… Чего только француз не соврет, чтоб хорошо выглядеть…

Ради благоприятного впечатления – ничего не жаль. Вот пример, не гастрономический, но показательный: Спрашиваешь у парижанина дорогу, он приветливо останавливается, интеллектуально морщит лоб, потом что-то там в мозгу у себя обнаруживает, и посылает тебя в другую сторону. Ему плевать на твои силы, ноги, время, ему главное – понравиться. Я специально, стоя у указателя нужной мне улицы, пытал 6 человек. Все шестеро, послали меня на все четыре стороны света. А будь у света больше сторон, послали бы на все шесть.

Но вернемся к еде. В магазинах всего полно для любой, самой обильной или изощренной, кухни. Бери – не хочу. Не хотит француз! Ну, разве отягощенная детьми и бедностью домохозяйка купит, как у нас принято, картошку, лук, свеклу, мясо, рыбу, горох, да мало ли… Настоящий француз вместо этого покупает все, что можно сразу, без приготовления, хорошо бы на улице, в сквере или метро, сожрать – от фисташек, до длиннющих чизбургергов. Фрукты выбираются аналогично. И даже овощи. Я видел, как милая девушка поедала в метро какой-то луковичный укроп. Пока ехали, сожрала с полкило. Странно, при таком  спросе, невостребованное мясо, рыба и прочие овощи имеют бодрый, свежий вид и ничем не пахнут.

Особенно это поражает на продуктовых рынках. Чистота, свежота, и - никаких запахов. То ли оно у них без запаха, то ли просто не гниет… Кстати, найти в Париже туалет по запаху просто невозможно! В любом кафе тебя пустят бесплатно, но надо спросить дорогу. И найдя искомое, ты все равно не почуешь запаха этого заведения. Странно? Странно. Да, ладно…

 Но вот, что французы делают с продуктами, когда кончается срок их реализации? Это непостижимая тайна. А срок такой точно есть!



Наприклад, морепродукты должны быть съедены не позднее 10 часов после их вылова. И вся страна настолько строго следит за соблюдением этих сроков, что ни одному французу не приходит в голову втюхать кому-то что-то как-то просроченное. Аж досада берет! Я к тому, что ведь история нам преподнесла немало имен действительно умных французов. А тут - !...  Наверное, в ходе истории француз тупеет.

Итак, средний парижанин дома не ест. Противно ему. Ему – недемократично. Он утром встает, причипуривается и идет завтракать в кафе. Заказывает кофе, круассан, или бокал пива, или стакан винца, или – просто воды, сидит, кайфует, читает прессу, беседует с другими клиентами или официантом, если тот расположен… Часами! Кафешки открываются рано, посетителей немного, потому что много кафешек… При этом, прямо с утра ты можешь заказать кусок жареного мяса или рыбы, или тарелку супа - что угодно из меню. Главное, тебе не скажут, что ты – придурок, а твое мясо еще пасется на альпийских лугах. Принесут и пожелают бонпетита! (это по-французски).

Где-то около часа дня ситуация в Париже резко меняется. Парижане обедають! У них – обеденный перерыв. Где-то до трех часов. Ну, в офисах специально устанавливают не общее время перерывов на обед, чтоб все успели. Но кроме того, любой частник устанавливает удобное ему время перерыва. Написано у него, паразита, - с часу до двух - а приходит он в магазин в три. Морда сытая и абсолютно невинная! Мать! Да и открывают оне свои лавки, когда хотят… На двери написано – в 10.00, а в 11.00 еще конь не валялся. Своя лавка!

 Вот, а в это, священное для французов время, даже не стоит и соваться в общепит. Местов нет. Офи в мыле таскают тарелки, парижане жруть, аж за ушми трещит, и жрут очень основательно. Основательно они жрут всегда. Вне зависимости от времени и места. Мы как-то решили перекусить, заказали салат и одно на двоих мясо. Еле справились. Порции – огромные!! А напротив сидел папашка с очкастой дочкой лет трех-четырех. Они вдвоем сожрали по салату, по мясу – огромные тарелки с мясом и разнообразным гарниром. Потом дочка стала верещать от голода, и папашка заказал ей тарелку блинов с шоколадной отмазкой!... А за компанию, и себе – с яблочной подливой. Потом дите выпило пол-литра молочного коктейля, и только после этого позволило отцу погрузить себя в коляску и вывезти на улицу. То есть, умение и готовность француза жрать, воспитывается в нем от младых ногтей. А потом только оттачивается…

После трех-четырех в общепитовских точках наступает затишье, разбавленное неким постоянным числом неспешных попивателей винца, пивца и кофейца. Мир и благодать длятся примерно до девяти вечера. После этого наступает час «Ж»!  Всепарижская бескомпромиссная битва за жратву и со жратвой! Понятно, когда такая битва топочется в кафешке на четыре столика…  А когда в ресторане на двести столиков? Не поспевшие с ненавистью глядят на жрущих и с нежностью – на жратву… И как только их усадят, допустят – тут оно и начинается!!! На битву приходят парами, семьями, группами, компаниями, коллективами, колхозами! И – в патриотическую одиночку. Все они долго выбирают, подробно заказывают, советуются, спорят. И вот когда еду принесут, а приносят быстро, начинается парижский феномен поедания всего! Выбор большой, клиент – гурман, но не в том смысле, что любит всякое такое необычное и изысканное…А в том смысле, что выбрав уже, жрет всякое – изысканное и не очень - без разбору и в огромных количествах! О размерах порций я говорил. О выборе - не стану, за неимением вечности в перспективе жития. Это просто надо увидеть. Всякие попытки выяснить, куда оно – съеденное, у них – съевших, вмещается, бессмысленны, потому что французы вполне подтянуты, чтоб не сказать – поджары. Невольно вспоминаются самолетные туалеты (см. выше). Но если все действительно происходит так – напрямую – из тарелки - через прямую… Ну, я тогда вообще не могу узреть смыла в происходящем… Разве что – в его зрелищности? Зрелище, действительно, потрясающее, познавательное, но не поучительное, потому что этому, если ты не француз, научиться нельзя. Поближе к отъезду мы решили кутнуть вечерком – поесть от пуза всяких местных вустриц, креветок, мидий, ежей, словом, французских морских продуктов. Лягушек заказывать не стали, рассудив, что они все-таки не морские…

Местная традиция подразумевает, что заказав один вид устриц или крабов, ты получаешь их семь штук. Мы заказали 14 видов, поэкзотичнее, и нам принесли, соответственно, 98 штук морских гадов, плюс соусы к ним, плюс немереное количество зелени, плюс пропасть хлебов... Сильно оторопев, мы все-таки мужественно стали все это поедать, пока не наступила естественная пауза – от утомления. Оглядевшись вокруг, мы поняли, что заказанное нами обжорное, и немыслимое – не более, чем легкая закуска для сидевших вокруг нас во множестве настоящих едоков. Сверх этого они ели мясо, птицу, рыбу, пасту, и даже пиццу… Каждый настоящий француз считал своим долгом, зачистить соус с огромных тарелок куском хлеба. При этом они глотали вино, безостановочно что-то говорили друг другу по-французски и жестикулировали по-еврейски. Покончив не моргнув глазом, с грудой бифштексов и прочей убойной жратвой, они заказывали огромные куски всяких десертов к кофе, а после всего этого – сыр. Впрочем, сыр в том или ином виде придавался ко многим  блюдам. Понятно, что мы с женой впали в полное ничтожество – такого сраму, такого умаления своей национальной гордости я никогда не испытывал. То есть, конечно, мы оттуда, из глубин своего унижения, попытались доесть все заказанное нами, и даже доели. Но унижение – осталось. Слава Богу, остались и потрясающее послевкусие и ощущение сверхполной сытости… И вот что характерно, зарекаясь есть, хоть чего, еще дней пять, мы утром обнаружили в себе бодрое и пронзительное чувство голода…

 Ну, французы!...

             Французы за рулем.

Француз (парижанин ) за рулем - это звучит, пардон, выглядит гордо! Оне гордятся собой и своим авто, вне зависимости от марки оного. У них хватает вкуса не раскатывать по Парижу на внедорожниках, но дорогих, крупных машин в городе тоже хватает, и гордости у владельцев – тем паче. Французы – настоящие патриоты, и терпеть не могут импортные машины – всякие там «жигули», «москвичи», даже «волги», не говоря уже об «таврии» или «оке». То есть, я их ни разу не видел… Машин в городе - очень, очень….  Больше, чем город вмещает. Но пробок мало. С одной стороны, желая произвести впечатление, водители вежливы и кое-где – предупредительны, то есть, соблюдают правила, если это не требует от них насилия над собой. С другой, - отсутствие дорожной полиции, регулирующей движение, немало способствует устранению пробок, буде они где образовываются. В Питере, например, я за версту чую гаишника-регулятора по плотности пробки, им созданной. В Париже их - с жезлами - совсем нет. Впрочем, однажды – видел. Две милые девочки посылали машины в объезд американского посольства… Работали, как на подиуме!!

Отвлечемся на минуту… Полицию в Париже ваабче не видно. Да и как, если она вся поголовно мчится в своих автомобилях с мигалками и сиренами?! Не отстают от полицейских пожарники и врачи скорых помощей. Мигают и сиренят! Полное ощущение, что все эти бдители порядка никуда вечно не поспевают и вынуждены туда лететь очертя головы. Если бы это было двиствительно так, то четверть парижских преступников давно  бы вырезала и спалила четверть честных парижан, а еще четверть парижских свидетелей жутких парижских преступлений свалилась бы в инфаркты! Остатняя четверть – это всюду опаздывающие полицейские, пожарники и врачи… Вместе с тем, Париж – тихий, благонравный, вполне заселенный город, чью провинциальную тишину дружно и безостановочно нарушают своими сиренами только всякие блюстители. Чтоб они сгорели!

Ладно.

 Итак, пробок почти нет, зато проблем с парковкой хватает. Это при том, что под городом – практически вся полость земли, исключая территорию метро, заполнена парковками. Но парижане приспособились! Они паркуются так:

Вот так:




Или так:

Понятно, что мелкогабаритные машины и в пути, и на парковке, гораздо удобнее. Поэтому значительная часть парижан катается себе на мыльницах, нимало не смущаясь этим, а наоборот – гордясь своей смекалистостью. Всяких табакерок типа «Смарт» на улицах Парижа больше, чем блох на беспечной собаке. Внутри гордо восседают здоровые, респектабельные мужики – и не стесняются ничуть! Еще большую гордость собой демонстрируют водители мотоциклов и мотороллеров. Те вообще вспарывают любую пробку, как горячий нож - масло, а паркуются исключительно поперек тротуаров. Поэтому с одной стороны тротуара – эта вонючая техника, а с другой – эти пахучие кафешки. Куда податься бедному крестьянину?

Но, конечно, лучший вид транспорта – это велосипед. Идея всеобщей и полной велосипедизации всей страны осознается на всех уровнях (учите китайский язык, блин!!!), поэтому прокат велотехники происходит повсеместно в автоматическом режиме.

 Подходишь к столбику, набираешь некоторую информацию, опускаешь некую денежку, магнитная защелка открывается, и велик – твой. Кати, куда хошь. А хошь – даже гордись этим. Правда, гордиться довольно трудно: все велики на одно лицо, мазаны одной серой краской, и конструктивно – близнецы-братья.

 Поневоле надо изображать из себя два себя, или делать вид, что ты – не ты, а совершенно посторонний человек. То ли дело – свой, персональный, индивидуальный, накрученный с прибамбасами велик! Тут одна проблема – гордясь своим транспортным средством, не задирать нос настолько, чтоб потерять из виду дорогу…  Впрочем, есть и еще одна закавыка – парковочная. В местах постоянного обитания парижанина ему самому-то не поместиться целиком, а чтоб велик поставить в прихожке – об этом и речи быть не может. Значит, паркуемся, где попало, у первого фонарного столба, уповая на Бога, в смысле сохранности своего благосостояния. А Бог у них – тоже французский, беспечный, отвлекается на всякие приятные глупости. Вот и приходится велопарижанам опутывать свои велики цепями, запирать на громоздкие, сложные замки и т.д. в т.ж.ж (в той же жо…)…

К чести французов надлежит признать, что ихние злоумышленники, похитители велосипедов, чрезвычайно законопослушные граждане. Они никогда не сшибают замки, не пилят цепи – то есть, соблюдают ЗАКОН! Они просто отвинчивают от велосипеда все, что не сковано цепью, оставляя хозяину вот это:

Или вот это…

Далее, отвинтив в разных местах города запчасти, похитители в каком-то одном злачном месте комплектуют это все в целые велосипеды. И втюхивают тем же парижанам. Так происходит круговорот великов в природе. Невеликий веловорот.

Ну, и чем, после всего такого, гордиться?

Парижане вполне могут гордиться своим метро. Это не совсем по теме, но тоже про транспорт. Вот мы, почему гордимся своим метром? Оно у нас – торжественно-пасхальное, грандиозно-мраморно-мозаично-скульптурно - величественное и – самое глубокое!! А в Париже – скромненькое, но чистенькое, едва присыпанное земелькой, потому иногда выскакивающее на поверхность и даже взлетающее на специальные виадуки. Но главное – оно очень функционально! В нем даже слепой, глухой и немой микроцефал не сможет заблудиться, если, конечно, очень не постарается. Информации в метро про метро с переизбытком. А вот служащих надо долго искать . Не потому, что прячутся, а потому что их нет. Только на каждой третьей или четвертой станции перед турникетами сидит информационная попка, которая советовает, направляет и продавает. Но не контролирует ничего! На всех станциях автоматы по продаже билетов, турникеты и полная – ПОЛНАЯ - информация о любом маршруте, какой себе может придумать шизофреник в тифозной горячке. В метро 284 станции, каждая имеет от 2 до 12 выходов. Вот сводная схема метро и электричек:

То есть, в метро можно впасть в любой точке города и в любой же – выпасть на поверхность. Среднее расстояние между станциями – 300 метров. При этом с сетью метрополитена сопрягается сеть электричек – они курсируют и в городе и за городом. И только вокзалы поездов дальнего следования держатся особняком, но при этом каждый из них давно мечтает стать музеем Орсэ.

Оформление метро скромное, в основном – рекламное. Но зато все туннели метро и электричек – расписаны сплошь граффити.  Так парижские власти борются с осквернителями городских фасадов и заборов! Любопытно, кто, как и когда этих художников загоняет в туннели, кто им ставит свет, поставляет лестницы, краски… Это детали… Но работа проделана колоссальная!

 О тех, кто творил для музеев, – как-нибудь потом.

         Франция – французам?

Логичней всего после аэропорта описать парижский отель. Но поскольку он у нас был не первым, а тот, семилетней давности, как две капли… Словом, от этих французских размеров, до сих пор  страшно дышать, чтоб не выдавить стену. Говорят, что мерилом всего является человек. Французы об этом не догадываются. С одной стороны, они строят гигантские храмы, вокзалы, аэропорты, и дворцы, унижая Венец творения, а с другой – трех, четырех и пятизвездочные мышеловки. Опять же – унижая!!! Мать! Больше об отелях – ни полслова!

Тем более, что по дороге до отеля был Париж – весь в сирени и в других цветах. Это приятно. Это хорошо было придумано: весь город, нетерпеливо предвкушая радость от встречи с нами, расцвел от травки до высоких дерев всеми цветами! И продолжал цвести до нашего отъезда. Французам пришлось лишние соцветия срезать и продавать на каждом углу практически круглосуточно. Это мало помогало. Вот почему раз в неделю - 1 мая (день солидарности) и 8 мая (День Победы), парижане просто устилают улицы цветами и народ их успешно топчет. Вот теперь плавно и как бы естественно можно перейти к разговору о народе… О французском народе.

      Еще в аэропорту, и потом на улице, куда мы отправились из тесного отеля в соображении, чего бы покушать, в головах наших поселилась некая назойливая, пугающая нас мысль, которая в кафе окончательно оформилась в слова. «Ага! – сказал я жене… Или она мне сказала: «Ага!…»? «Ага! – сказали мы дуэтом друг другу – Надо срочно учить китайский язык!». Затем мы повторяли это фразу ежедневно по нескольку раз на дню…

По моим наблюдениям и подсчетам каждый второй житель Парижа (или гость города, я прописку не спрашивал)  - китаец или японец. Каждый третий – араб или афронегр (я правильно выражаюсь?). Оставшиеся 17% - похожи на европейцев, половина из этих – похоже,  французы... Теперь, когда мы с женой уехали, европейцев стало еще меньше.

Китайцев от японцев можно отличить, при условии, что японец простужен. В этом случае он ходит в профилактической, антигриппозной маске массового пошива, голубенького цвета, с тем, чтобы, не дай Бог, не заразить окружающих. Здорового японца от здорового или больного китайца не отличить. Да и зачем, спрашивается? Все равно этих выходцев с Востока чрезвычайно, опасно много. Почему – опасно? Ну, а как же!? Наш Дальний Восток они осваивают запросто, пешком, давно и уверенно. А вот к нашему Западу китайцы подкрадываются через Францию – это дороже и медленней, но зато французы не препятствуют. А от Парижа до Петербурга – рукой подать… Германия, Польша, Украина… Пааадумаешь… Правда, немцы – меньшие пофигисты, чем французы, если им сказать правильное слово они дисциплинированно отреагируют… Но совсем перекрыть путь востока на восток через запад и у немцев не получится.. Поляки?.. Ну, ладно, о чем говорить… А Украине – хучь какой китаец, абы не москаль! Надо, надо, надо срочно учить китайский!!!

 Говорят, выучить его очень трудно. Я уже не сумею. Вот для нас – тупых и ленивых – проще разориться на пластическую операцию. Причем, с этим надо спешить, чтоб к приходу китайцев рубцы вокруг глаз уже рассосались. Далее – косим вовсю под них, приучаем лицо к желтому тональному крему, и притворяемся глухонемыми. Возможно, китайские пришельцы и не обратят на нас своего восточного внимания…

Что касается парижских арабов и африканцев всех оттенков, они меня как-то меньше беспокоят – китайцы их не пропустят: тапочками закидают! Шутки – шутками, но беспечность парижан меня всерьез беспокоит. Китайцы и негры очень последовательны – они прирастают и за счет миграции, и путем естественного прироста – на ходу размножаются!             
      А французы, зная толк, давно отделяют секс от самовоспроизводста, из века в век совершенствуют  науку любви и противозачаточные средства, и не прирастают числом, хучь их убей, даже во имя спасения нации! Желтые и черные парижане – наоборот – совокупление и деторождение не разделяют: охотно творя как первое, так и, следующее вслед, второе. В результате, в Париже мало беленьких детей… Других – полно. Да и редких маленьких беленьких пасут большие желтенькие и черненькие – то ли бэбиситеры, то ли ассимиляторы, черт их разберет.

Почему это меня волнует, если самих французов не колышет? Просто уж очень бросилось в глаза. Семь лет назад такого не было. Дошло до того, что в крупных шопах манекены – черные или раскосые, ну, иногда – белые… В кафе ресторанах – меню, в музеях, прогулочных катерах – культурно-исторические лекции, все на китайском, японском, английском и, наконец, - французском.

     А русский? Об русском тихо промолчим. На русском. Ну, все знают как это…

     И вот что характерно: в Питере, в Москве всяких забегаловок под китайскую и японскую кухню не меньше, чем в Париже, только там, в Париже, уже командуют и работают не узбеки, а свои, настоящие… Так, что – учите китайский язык!!!

Аэропорт.

Аэропорт подавляет. Он огромен. Излишне огромен. Понятно, что многое, построенное в мире до хрущевок, призвано было подавлять – храмы, департаменты, даже двери, подъезды и вестибюли жилых домов. Все это было и до сих пор остается несоразмерным человеческим габаритам. Вот и аэропорт имени Шарля по фамилии де Голль не столько возвеличивает человека, в то числе и своих создателей, сколько низводит человеков до размера муравья. Возможно, в этом есть некая сермяга: попав под сень аэропорта и испытывая унижение, хочется как можно скорее очутиться в человеческих габаритах – на воле, в такси, что ли… И от этого – во французском аэропорту нет никаких очередей. Народ стремится быстрей его покинуть, а служащие – вовсе не препятствуют. Это правило действует в обе стороны – как на прибытии, так и на отправлении. Никаких очередей, никаких отстойников, Ты плавно движешься, куда тебе надо, особенно быстро и плавно, если понимаешь, куда двигаться… Французы – понимают.

Ну, а мы, понимая, что они понимают, пристраиваемся за ними, проходим, паспортный контроль, получаем багаж, проходим зеленый коридор таможни и вот оно – на! – такси.

      Но до такси, на воле, ты испытываешь шок от габаритов своего терминала. Объять разумом габариты всего аэропорта невозможно – они теряются в горизонте, с которым совпадают. Фантасмагорические гофрированные трубы переходят в многоярусные виадуки, перетекающие в туннели, не дают представления о целом, как хобот не дает представления о слоне.  В этом аэропорту 8 терминалов. В билете тебе указывают номер и букву терминала ( это уже путь обратно). Ты, как честный человек, идешь регистрироваться. Наученные горьким опытом (места у туалетов) по пути туда, на обратном пути мы приехали в аэропорт хорошо загодя. И хотя до начала регистрации оставалось около часу, у нас приняли багаж, зарегистрировали, и легко (налегке) послали в паспортный контроль. Пройдя его за  30 секунд мы спросили у русскоговорящего француза негритянского происхождения, где выход на посадку. Он посоветовал нам дойти до электрички (!), (мать, мать, мать) и доехать до выхода на посадку. И правда, пройдя с полкилометра, мы сели в электричку, доехали до выходов на посадку, и всего через полкилометра, пройдя сквозь скучные роскошные магазины «дити фри», мы обнаружили свой 52 излаз ( это по сербски). 52 – это не пятый выход на втором ярусе, как могут подумать самые наивные, это пятьдесят второй, из 64 выходов (!), (мать, мать, мать!!!). Понятно, что вдоволь нагулявшись в аэропорту, я захотел покурить. У них, французов, тоже запрещают курить в здании аэропорта. Ну, я спрятался в туалете, и засмолил без всякого удовольствия. Тут приперлась французская уборщица негритянского происхождения и лукаво погрозила мне коричневым (от никотина?) пальчиком. Курить стало легче. В самолете французов оказалось не много, противу ожидания. Зато были россияне, чукчи или китайцы, российского разлива, и негры – я правильно выражаюсь? Если туалетная проблемы как-то себя и явили в полете, нам было пофигу, ибо места мы получили в 7 ряду, в полете я спал, и возможно, кое-что интересное пропустил. Самолет приземлился на 25 минут раньше расчетного времени, за что отдельное спасибо французским пилотам. Пилотам за посадку аплодировали, но слава Богу, они не бисировали, и даже не вышли на поклоны. Дальше – холод, дождь, ветер – здравствуй Родина родная – дорогая, дорогая! Плата за стоянку автомобиля возросла на 50 руб. в сутки!

     Размещенные ниже картинки я покрал где-то в интернете. Подлетая к Парижу, я просто не знал, что ЭТО надо снимать, а на обратном пути – не успел. Уж очень быстро самолет покинул пределы аэропорта.




Это оно все.

А тут евойная часть




А здесь - если получится...


Нет, не получилось.... Хотел вставить видео, снятое в аэропорту. Кстати, кто это умеет? Научите....

Никакие оптимистические расчеты не помогают против дорожных пробок. На самолет мы успели, но регистрировались последними, отчего все лучшие места у камина были расхватаны. Нам достались самые дальние места – в хвосте, за спиной были только туалеты… Самолет строили французы и не особенно выпендривались перед природой. Ведь практически у любого природного существа выхлопные трубы располагаются сзади, у хвоста, под хвостом. Вот и французы не стали мудрить с сооружением туалетов у пилотской кабины.
      Кто бы мог предположить, что это обстоятельство будет в полете столь важным? Ничто не предвещало неприятностей, хотя еще в отстойнике в ушах зафранцузило, что должно было насторожить. Оказавшись на своей суверенной территории (борт самолета – суверенная территория Франции) французы вовсе распоясались, загалдели хором, перекрикиваясь через весь салон, и это продолжалось до самой посадки в Париже. Ну, Бог им судья, мне приходилось спать и в более кошмарных условиях.

Взлетели, набрали высоту и на этой высоте сразу стали обедать. Обед был без выдумки, но с вином, доза которого, правда, так и не смогла примирить меня с французами. А то, что «у нас с собой было», так оно ж было своим и  никак на французов и на доброе отношение к ним не распространялось… Скорей – наоборот. Ибо после обеда самое главное и началось!

 Французский народ расстегнул привязные ремни, то есть полностью отвязался, и хором, с поразительным национальным единодушием поперся в туалет. Пропускная способность этих туалетных живопырок, рассчитанных на одну персону (!) была столь мизерной, что очередь к ним выстроилась в три ряда от кабины пилотов до наших кресел. Практически все французы сосредоточились в проходе меж креслами, громко трендели о чем-то своем, французском, и оживленно жестикулировали. Всякий, кто уже приближался к заветным дверям, считал своим долгом задеть меня, кто локтем, кто задницей, вообще, всем, что было под рукой в тот момент. Каждый вежливо говорил: «Пардон, мсье…» и продолжал задевать дальше.
    Туалеты работали без передыха, но пардона ни разу не запросили, сработаны были на совесть, ведь наверняка французы знают свои слабые места… Я полагаю, что среднестатистический француз по своей физиологии схож с уткой. Или, скорей, с кроликом, учитывая амурные склонности нации. У кроликов и уток пища в желудке тоже никогда не задерживается надолго. А иначе чем объяснить это массовое паломничество в туалет?  При этом некоторые так до начала снижения самолета и не сумели попасть, куда стремились… Правда, самые ушлые французы умудрились проскочить дважды, я видел.…
     Так мы и летели – к реву двигателей постоянно примешивались всхлипывания сливной системы туалетов, к чему привыкнуть было просто невозможно. По моим прикидкам, французы успели загадить западную часть Латвии, что меня нисколько не огорчило, обильно унавозили Балтийское море, которое и без того грязнее некуда.… Хотя, может быть и не без того. Рейсы во Францию – ежедневные! Значительная часть дерьма досталась немцам, с которыми французы давно не могут поладить. Вот тут я с французами солидарен! У меня тоже есть претензии к немцам. Однако к очереди я не присоединился.
      Как только самолет приблизился к границе Франции, стюарды засуетились, погнали всех на их места и для надежности – пристегнули. Любят французы свою Родину – мать их! Снижение и посадка происходили при полном туалетном молчании, зато народ разгалделся не на шутку. Наверное,  обсуждал, как они все, бросив по домам чемоданы, побегут и, наконец, поедят, как следовает (об этом у нас – отдельная песня). 
     Французы настолько были озабочены предстоящим ужином, что даже не аплодировали пилоту за мягкую посадку. А, возможно, у них нет этой традиции. Может быть, они считают, что пилот обязан хорошо сажать машину.…  А вдруг для французских пилотов нормальная посадка - вовсе и не повод для подвига? Надо было хорошенько об этом подумать, но мы вышли из самолета, и на нас со всех сторон навалился французский феномен – аэропорт Шарля де Голля, и на время заставил о многом забыть.

Давай, поразмыслим здраво…А почему бы и нет? Слава разуму, слава!!

 Разум – могучий свет… Что ж, рассуждая здраво, вынуждены признать: сильный имеет право слабого попинать. Слабый владеет льготой сильному угождать, сытый – пыхтеть икотой, прочие – голодать… Далее судим трезво и отсекаем вздор: может хирург разрезать скальпелем помидор? Может! Но шутки – вправо…  Жаждущий хочет пить, а рассуждающий здраво может попасть в тупик. Влево отставим юмор, юмор – не наше знамя. Право на смерть – кто умер, право на жизнь – кто с нами. Право на путь – идущим, право стоящих – стой!… Право всех неимущих на кошелек пустой. Здраво опять рассуждая, скажем, примерно, так: глупый, тот обладает правом на чин «дурак». Сумму теперь разделим, чтобы найти результат: каждый везде при деле, все – на своих местах! Слава разуму, слава!! Светлой пребудь голова!!!

 Только у нас нет права. Наши-то где права? Права на нежность – нету. Права на ласку – нуль… Ты засыпаешь где-то… Пробую я уснуть… Сон ускользает – бестия! – словно последний дрянь я… Выход один – повеситься… Только за этой гранью верно добудешь право лишь на одни гробы… Нет, рассуждая здраво, мы не решим, как быть… Вот бы свихнуться лихо! Псих человек, но жив!…

    Знаешь ты верный выход? Знаешь?! Так подскажи!!

          Эх, стакашечки гранё-ё-оные!

Ну, что… Было это давно… Так давно, что подробностей, конечно, не сохранилось. А если без них, то было так:

Где-то у моря ютилась маленькая деревушка. Море там было теплое. Солнце – ласковое, погода всегда прекрасная… Жили в деревне, естественно, рыбаки, и занимались своим рыбацким делом – сети вязали, рыбу ловили, лодки смолили… Что еще?.. В общем, нет подробностей. Но в один прекрасный день, а они там все были прекрасными, рыбаки нашли в море мальчика. Лежит он на связке хвороста, жмурится на солнце, улыбается… хорошо ему, а вокруг – только море. Кто он такой, откуда – неизвестно. А сам он не мог ничего рассказать – не умел говорить. И не научился до конца дней своих. Зато улыбался, как свежее утро в море. В море так бывает, когда штиль, утро, солнце уже вылезло из воды, капли  с него стекают… И такая красота, что и сказать нечего, только вздохнуть быстро, коротко три раза…

 Враз вдохнуть не получается – горло перехватывает… Вот такая у него была улыбка!

 Стал мальчик жить в деревне. Работал с рыбаками: сети вязал, рыбу ловил, лодки смолил… Молчит только, а так – мальчик как мальчик, приветливый, работящий, улыбчивый… Но вот какую странность стали замечать в деревне: возьмет, скажем, кружку мальчик – напиться, а кружка становится прозрачной! Ну, как вода! В то время не было стеклянной посуды, не умели еще делать. Делали из дерева, из глины, из бронзы. В богатых домах была и серебряная посуда, а то и – золотая… Но чтоб прозрачная!? Такого никто не видел! И стали мальчика этого просто на руках носить из дома в дом. Чтоб он делал прозрачную посуду. Носили, носили, да и бросили… Оказывается, портилась эта прозрачная посуда. Мутнела, в глину обращалась, если пользовались ею плохие люди. Злые, скупые, лживые, завистливые. Возьмет такой человек прозрачную кружку, а поставит на стол уже глиняную…  И сразу видно, какой-такой человек есть. А кто же без греха? Ты еще не сделал, а только подумал, а посуда уже чувствует, мутнеет… Вот люди и стали опасаться. Не только, чтоб гадости делать, но и чтоб дурного не помыслить даже…

 Мальчику пить-есть надо? Дома своего нет, родных нет. С кем рыбачит, у того и столуется… Ну, у тех, кто уверен в себе, не знает греха за собой… И ведь таких становилось все больше и больше! Постепенно в домах у людей становилось больше прозрачной посуды. Конечно, иногда, у кого-то она мутнела, будто вбирала в себя людские грехи, и люди становились лучше. И в делах, и в мыслях. Вот когда мальчика полюбили все по настоящему! Не за прозрачную посуду. За жизнь свою - чистую, светлую, прозрачную…

 Рассказы об этом волшебном мальчике быстро разлетелись по стране. Страны тогда были небольшими. И дошли эти слухи до короля. Негодяй он был, каких поискать – не сыскать. Вот если бы его лютую злобу и жадность разделить на сто человек, то получилось бы сто отъявленных мерзавцев! Да плюс сам король. Сто один подлец, значит…

Король, как услышал об этом мальчике, сразу велел привести его во дворец, и приказал приготовить самую лучшую свою посуду. А у него было, что приготовить: и бронза, и серебро, и золото…  И сколько! Нахапал, бандит, и у себя в стране, и в чужих награбил – чудовище!

Ну, связали стражники мальчика, притащили во дворец. Король тут же приказал ему прозрачную посуду делать. Ногами топает, слюнями брызгает: «Я – король, первый человек после Бога, а волшебная посуда у меня у последнего будет?!» И всякими наказаниями пугает. А мальчик – что? Улыбается тихо себе и идет по рядам… Где поведет рукой, там все светлеет. Золото, серебро – все как вода застывшая, как воздух чистый… Король следом торопится, проверяет. Чего ни коснется, все опять мутнеет, столько злобы было в этом короле. Да не обратно в золото, а в глину обращалась прозрачная посуда, вот ведь как! Король просто в бешенство впал! Приказал всыпать мальчику сто плетей, и опять заставил прозрачную посуду делать. Сам уже не трогает, прислуга проверяет. Да придворные у короля были ему подстать: все, что мальчик сделает, тут же в глину обращали… Полдворца глиной завалили! Видит король, что так и разориться недолго, и кричит:        « Казнить немедленно этого шарлатана, чтоб духу его не осталось в моем королевстве!» И пошел себе. Народ грабить опять.

А стражники разложили на берегу моря огромный костер и, как приказал король, так и сделали…

Утром пришли туда рыбаки, чтоб проститься со своим другом, вспомнить его улыбку, чтоб знак на могилу какой ни будь поставить, чтоб помнить, значит… Пришли и увидели на пепелище большой прозрачный камень. Каждый отколол себе кусочек и взял на память о волшебном мальчике. Вот так все и было. Давно очень. Мало кто помнит, когда вообще было… Ну, а потом люди научились стекло делать, а из стекла вещи всякие и посуду разную – и графины, и стаканы, и кружки. Вазы. Например…

Быстро, красиво, удобно. А главное – стекло не мутнеет, хоть кто им пользуйся! Правда, стеклянная посуда легко бьется, хрупкая потому что.

Но, во-первых, это, говорят, к счастью, а во-вторых, всегда можно новый стакан купить за 14 рублей. Подумаешь!…

 Шаровая молния….

В садике долго шел ремонт, и воспитательницы на нас все время кричали, чтоб мы не лазили, не трогали, не тащили в рот… А когда ремонт закончили, там, где раньше был чердак, образовалась большая спальня. Для старшей группы. Берта Бенедиктовна сказала: «Вот, дорогие дети, мы для вас спроектировали и построили специальную спальню, а то тесно было у нас. А теперь – не тесно. И поэтому, паразиты, не вздумайте пачкать стены и полы, а то вылетите у меня из садика, как пробка!!». Потом она пошла показывать нам наши кровати, и нас с Ленькой разложили друг от друга по разным углам, потому что мы дурно влияли друг на друга. Вот глупости! А рядом со мной положили Светку – «кобру». Потому что она очки носит. Вообще, она ничего себе так, но только много воображает, потому что уже читать и писать умеет. У нас, кроме меня и Леньки, еще трое умели читать, но мы же не воображали из-за этого… А у Светки мама работала в книжном магазине. Директором. Вот они со Светкой вместе и воображали, как хотели… Подумаешь! У меня мама работала бухгалтером в Госбанке, это вам – Госбанк, а не магазин какой-то… Так что, я от этого буду воображать?

Ну, и ладно, Светка, так Светка… Вечером нас пораньше отправили спать, чтоб мы привыкли к новым местам и кроватям, а когда Ленькина мама пошла успокаивать среднюю группу, мы стали привыкать! По кроватям прыгали, подушками кидались, в окна выглядывали – и все шепотом, чтоб нам никто не помешал. Потом мы устали, и разошлись по своим койкам и совсем замолчали, потому что пошел сильный дождь, и началась гроза. Дождь громко стучал по нашему чердаку, мы такого никогда раньше не слышали. Поэтому к нам поднялась Ленькина мама, спросила, как мы. И велела нам ничего не бояться, потому что мы уже большие, а это просто гроза, и она скоро кончится. И еще она сказала, чтоб мы не трогали железные кровати, а то молния может ударить, мало ли что…

 Когда она ушла, Ленька захихикал и сказал, что это все пережитки, суеверия, и осторожно дотронулся до своей кровати. Сжал спинку рукой и хихикает… Он говорит, что мог бы даже на улицу пойти и до ворот железных дотронуться, а только неохота мочиться. Но мы, на всякий случай, тихо лежали и до кроватей не дотрагивались. А Светка говорит: «Все мальчишки трепачи и трусы!». Ленька из своего угла шипит: «Много ты понимаешь, воображала!». Но она его не слушает. Она на меня смотрит и опять говорит: «Хвастуны и трусы. Все!». Она всегда спала без очков, но далеко от меня. А тут, я смотрю, у нее глаза такие…, не знаю, как у кошки на мышу…. Смотрит на меня и шепчет: «Трусы и задаваки. Все!».

Тогда я встал и говорю ей: «Смотри в окно...». Всем говорю, смотрите в окно, а сам пошел из спальни. Я спустился на первый этаж, там одел чьи-то взрослые калоши, снял с дверей крючок и вышел во двор. Дождь был теплым. Это было хорошо. Я пошел к воротам, оглянулся, а ребята все из окон уставились на меня, я попрыгал на одной ножке, чтоб видели, как я не боюсь. Молнии сверкали у меня над головой, а потом - гром! Прямо по голове! И было очень хорошо дышать! И я даже захотел полететь туда, в небо, где молнии. Но я на одной ножке поскакал к воротам. Вообще-то ворота были на ремонте, а вместо них висела толстая железная цепь, чтоб чужие машины во двор без спроса не заезжали. Я сел на цепь, посмотрел на окна, там все глаза выпучили, но лиц было не разобрать: темно и далеко, поэтому я Светку не увидел. Я немного покачался на этой цепи и уже хотел пойти обратно, а тут вдруг ко мне приплыл маленький, горячий, желтый шарик…Как лампочка матовая. Он тихонько шипел и качался. Вернее, это дождь от него шипел, поэтому вокруг шарика немного пару было. Шарик плавал не очень высоко, ну, примерно около груди у меня. Я хотел подойти к нему, чтоб лучше рассмотреть, а он стал улетать от меня, как будто поиграть решил. Так и не пустил меня близко, потом вильнул за дерево, за кусты, и там в кустах, как грохнет, как зашипит! И белый дым пошел. Или пар, я не знаю. И так неприятно, сильно запахло… и еще темно стало. Я побежал в спальню, чуть не наткнулся в коридоре на Ленькину маму, калоши скинул, и прямо мокрый прыгнул в кровать. Ребята так все около окон и стояли, когда Ленькина мама пришла. Она посмотрела на них, потом на меня, и приказала всем лечь. Подошла ко мне и спросила, почему я не смотрел в окно, как все. Я ничего не сказал. Она потрогал мне лоб, волосы, майку… Сразу молча сняла с меня мокрую мою одежку, перевернула матрас и одеяло, опять уложила меня и пошла Леньку щупать. Потом потрогала близнецов, постояла, подумала, кого бы еще потрогать. Но не придумала, вернулась ко мне и тихо-тихо сказала: «Еще раз встанешь – убью!». Но Светка все равно услышала. Когда Ленькина мама ушла, Светка тихо заползла ко мне под одеяло, обняла меня и сказала в самое мне ухо: «Не дрожи, понял? Это раз. А во-вторых, ничего она не убьет, она добрая – это два».

Мне от Светки сразу стало так тепло, аж жарко. Но я все равно лежал тихо и не шевелился. И Светка не шевелилась. И ребята все лежали молча, может, спали, а может, так молчали…А я не спал. Было очень жарко, и в голове у меня за ушами вдруг часы застучали, громко так: «Бум – бум – бум!!». Я даже испугался, что Светка услышит. Но она спала. И дождь прошел, и гроза прошла, и все спали, и было очень тихо. Только мои часы грохотали в голове. А потом они остановились, потому что Светка от меня немножко отодвинулась. И я стал на нее смотреть - какая Светка, когда спит.

Она была как всегда, только глаза стали красивые, а не выпученные, как в очках. А может быть, потому что были закрыты… А губы у нее стали - наоборот, большими, как будто она наелась шелухи от грецких зеленых орехов. И над верхней губой - маленькие капельки пота. И нос вспотел. И еще от нее сильно и вкусно пахло. Мы раз, давно уже, были с мамой на ярмарке, и там в одном каком – то павильоне примерно так же вкусно пахло… Я тихо потрогал Светку за нос, и за губу, но пальцы мои ничем таким не запахли. Тогда я понюхал под одеялом и понял, что запах идет оттуда – снизу. Я залез рукой под одеяло и стал искать, где он. Ночнушка у Светки задралась, и от живота немного пахло, но не сильно, и я стал искать дальше, ниже – по трусам, а потом я их тихо отодвинул и нашел место, которое так вкусно пахло! Мне опять стало жутко жарко и часы забухали только уже не в голове, а под животом. И писька вдруг стала такая твердая и горячая, что я испугался. У меня уже так было один раз. Когда мы гуляли в саду, и мне в письку муравей залез. Писька тоже стала твердой и горячей. И было больно немного. И я не знал, что делать. А тут как раз именно Светка вертелась, спрашивает, что я тут вытанцовываю… Я ей рассказал про муравья, а она сказала, чтоб я просто пописал, и все. У нее тоже так было из-за муравья, так она и не думала танцевать, потому что это глупо – пописала и все. Я так и сделал, и муравей из меня выскочил, а Светка говорит: «Вот видишь, как просто?!».

 Я сразу про муравья вспомнил, но муравья-то тут сейчас не было… А еще я вспомнил, что сказал тогда Светке, чтоб она не воображала очень и не врала. Я сказал: «Куда он к тебе залезет, дура? У девчонок писек не бывает совсем». Она мне нагрубила и ушла.

 Это тогда, сто лет…А теперь Светка лежала рядом, и я точно знал, что у нее там, между ног, что-то есть! Оно не такое, как у меня, но зато гораздо лучше! Там такие очень мягкие, маленькие, как подушечки, очень, очень нежные…И еще там, наверное, тоже часы, только маленькие. Они не бухали как у меня, а так - совсем тихо тикали, но я слышал пальцами! Тут я испугался, что могу Светку поцарапать своими руками. У меня всегда ногти поломаны, везде заусенцы и порезы на пальцах… А у нее там такое все нежное и такое совсем живое! Я убрал руку ей на живот, и стал просто лежать, и стало уже не так жарко, и часы перестали стучать в животе… Но мне очень сильно хотелось ее потрогать опять. Ну, просто сильней всего на свете! Я боялся, что она вдруг проснется, и уползет к себе в кровать. Поэтому совсем перестал шевелиться, чтоб ее не разбудить. А просто так лежать уже не было никаких сил!!! Тогда я вытащил из своей подушки мягкое совсем перышко, опять пробрался в это мягкое место, и стал его гладить, не рукой, а перышком, ну, чтоб не повредить и не разбудить… Это было очень приятно. Очень! Потом я весь счастливый уснул…

Утром нас стали будить. Я проснулся, все вспомнил и испугался, что Светку увидят в моей кровати. Но она спокойно лежала у себя и уже щупала рукой свои очки на тумбочке. Всех погнали к умывальникам, а я не мог встать, потому, что был без одежды. Но когда все ушли, Ленькина мама отдала мне сухую одежду и спросила, где меня в грозу носило. А больше ничего не спросила. Мне сразу стало так хорошо! Я сказал, что ходил на спор посидеть на цепи у ворот под молнией, и она в меня не попала! Ленькина мама дала мне подзатыльник и велела идти умываться. Она – добрая, правда!

После завтрака нас гулять не пустили, потому что земля от грозы была мокрая. Берта Бенедиктовна усадила нас в кружок в игровой комнате. Я хотел сесть рядом со Светкой, но там уже сидели девчонки. А с Ленькой я не захотел садиться. Ну, она стала спрашивать, понравилась ли нам наша новая спальня, и как мы там спали, и загадали ли мы желание… И еще добавила: «На новом месте приснись жених невесте, ха-ха-ха». Мне вдруг стало жарко, и в голове опять застучало. Но потом прошло… Ребята стали говорить, как здорово они спали, какая красивая спальня и всякую такую ерунду. Про меня, как я на улицу бегал, никто не наябедничал, и мне совсем стало весело. А тут Светка тянет руку, смотрит на меня и громко так говорит: «А Николаев…, ночью…, когда я спала…..»… Мне стало холодно, аж пупырышки по спине посыпались, и захотелось умереть прямо вот сейчас. А еще лучше – вчера вечером, чтоб меня молния убила…. А Светка жалуется дальше: «…взял перышко…. и засунул мне… прямо в нос!».

Берта Бенедиктовна стала на меня шуметь и обзываться по всякому – что я бандит, а никакой не рыцарь, и что с девочками надо бережно обращаться, потому, что они…. Ну, и так далее. Мне уже было не интересно… Я вдруг так полюбил эту Светку! Я был такой счастливый, что чуть не разревелся от счастья.

Я уже был счастливым два раза. Первый раз, когда мне мой дядя привез огромный синий мяч, ни у кого таких не было!.. Ну, это давно… А второй раз, - когда я научился свистеть через два пальца! Я тогда даже, правда, плакал…

И вот – я опять счастливый человек! Третий раз!

Я долго был счастливым… Целых три недели. Каждую ночь, когда все засыпали, Светка забиралась ко мне под одеяло, мы обнимались, и она делала вид, что спит. А если мы днем ссорились, то я к ней залезал под одеяло, а она притворялась, что не слышит…

А потом наступил сентябрь, и вся старшая группа пошла в школу. Ленька - в свою, я – в свою, а Светка – в свою.

 Больше я Светку никогда не видел…

Я болею…

Я уже целую неделю болею. У нас даже садик закрылся, так много ребят заболело… Сначала Толька-близнец заболел, а потом – Колька-близнец. Тут приехали врачи с насосом и стали на все брызгать. Все-все кругом забрызгали и уехали. И сразу после этого у нас все заболели. И я заболел тоже. А Ленька – нет, он говорит, что уже болел свинкой. А я зато корью болел и ветрянкой и гриппом – два раза! Ленька говорит, что он двадцать раз гриппом болел. А зато я – даже бредил! И еще мне настоящую операцию делали! Под наркозом в больнице! Нам всем тогда – давно уколы делали, а я хотел посмотреть как это мне укол делают. Оглянулся, а иголка сломалась. И мне ее потом в больнице вырезали! И даже шрам остался, вот!

А Ленька говорит: «Подумаешь!…». Он один раз шарик от подшипника проглотил, да не хотел никому рассказывать. А тоже операцию сделали бы, и получше моей: шарик-то вон какой большой! Конечно… А я – что? – виноват, если сейчас так трудно подшипник достать? Я вот хочу самокат сделать, а подшипников нету… Ленька сказал, что у него дома полно подшипников, и он мне завтра принесет. В садике теперь карантин, так он приходит ко мне, проведывает. Мы с ним играем, пока мамы нет. Она поздно работает. Я, пока Леньку ждал, все журналы мамины посмотрел. Они неинтересные, картинок мало, а те, какие есть – глупые. Но ведь скучно…

Потом Ленька пришел и сказал, что не мог раньше, занят был, металлолом ходил сдавать. Сдал все свои подшипники – они плохие были. А там ему за это дали много воздушных шариков. Ну, мы стали играть с шариками. Ленька надул два шарика, потому что я не мог надувать из-за свинки. Мы немного поиграли в волейбол, потом в футбол, и Ленькин шарик лопнул. Ленька говорит: «Давай, твой шарик в окно выпустим, как будто праздник?!». Мы выпустили, но шарик вверх не полетел. Он долго-долго вниз падал, на третий этаж, на второй, а потом его не видно стало – ветром за угол занесло. Ленька сказал, шарик надо дымом надуть, тогда он вверх полетит. Но у нас дома не было папирос, потому что мама не курит, и я – тоже. Ленька тогда сделал из газеты сигарету, зажег ее и стал шарик надувать. Он надул, но так кашлял и чихал, аж слезы потекли. Мы попробовали шарик в комнате, а он лег на пол, и не хочет летать. Ленька сказал, что его надо подогреть. Мы пошли на кухню и стали греть шарик на плите в кастрюле. Он немного погрелся – и лопнул, да так завонял противно и обрызгал нас чем-то… Ленька говорит: «Давай в шарик воды нальем?!». Мы взяли зеленый шарик, и напускали в него воды. Шарик раздулся и стал очень тяжелым. Мы его завязали и стали катать по полу. Но он не катался

Но тут Ленька сказал, что придумал, пусть это у нас будет бомба! Помоги, говорит, ее до окна донести, интересно будет. Мы притащили шар на подоконник, подождали, когда внизу никого не будет, и сбросили бомбу на землю. Шар сразу вниз полетел, а потом как грохнется, как разлетится! И вода – во все стороны полетела! Настоящий взрыв получился!! Мы быстро еще один шар водой надули, так он еще лучше первого взорвался! Ленька говорит: «Давай сразу два бросим? Чей лучше лопнется?». Мы налили два шарика и вместе бросили. Мой шарик первым лопнул, а потом сразу – Ленькин. А внизу шел какой-то дядька, и его всего забрызгало. Мы, когда кидали, его не видели, потому что надо было по команде кидать. Ленька командовал, а я на него смотрел.

Мы быстро спрятались, и стали ждать, что дядька придет ругаться, но он не пришел. Ленька спрашивает, что буде делать теперь. А я не знаю. Тогда мы стали кушать, потому что Ленька сказал, что от еды умные мысли бывают. Мы поели супу и компоту, но я ничего не придумал. А Ленька – придумал. Мы, когда играли, то стенку водой облили, и там пятно осталось мокрое. Вот Ленька и говорит, что надо всю стенку водой залить, и пятна не будет. Но я  почему-то не захотел…  Тогда Ленька говорит, давай стенки в коридоре красить будем. А то, он говорит, что это у нас стенки мелом покрашены? И не красиво даже… И это правда! Мы стали искать, чем бы покрасить, и нашли только мамину пудру. Ленька сказал, что пусть пудра будет, раз ничего другого нет. Мы начали разбалтывать пудру в банке, но она не разбалтывалась. Мы ее целый час мешали, а она все плавает. Тогда Ленька сказал, что надо чернилами красить. Он видел в столе чернила,  и это будет красиво. Мы взяли пузырек с чернилами, вылили половину в банку с водой и стали красить. Кистей у нас не было, так мы взяли зубные щетки – мою и мамину и красили. Мы красили, только очень медленно получалось и вверху никак не достать. Я притащил стремянку, и Ленька на нее залез, чтоб наверху красить. А я внизу. Ленька на меня капает и капает. И говорит, что он не виноват, что оно само...

 Тогда мы другую банку краски развели, чтоб я другую стенку красил, а он чтоб на меня больше не капал. Я посмотрел, кто быстрее, - а Ленька оказывается всю свою стенку заляпал. Он, когда мне краску размешивал, всю руку испачкал в чернилах. А теперь вон что получилось. И не закрасить никак, очень густо заляпано. Мы стали думать, что делать. Ленька опять первый придумал. Ты, говорит, покрась себе руку прямо чернилами и шлепай по стене. Получится, как обои. Пятна, говорит, зашлепаем. И будет очень красиво. Он видел такие обои – с ладошками. Красиво, говорит….

Я стал делать ладошки сразу двумя руками и говорю Леньке, чтоб он тоже помог мне. А он не стал, он говорит, что моей маме будет приятно мои ладошки видеть, а его – Ленькины – так просто неинтересно. Я внизу все покрасил, забрал у Леньки стремянку и стал наверху красить. Потом мне надоело каждый раз стремянку переставлять, и я попросил Леньку переставить меня. А он как дернет стремянку, я так и повалился! Банка разбилась и все кругом забрызгала. А я упал на стекло и порезался. Руку порезал и ногу левую. Как раз под коленкой только с другой стороны. Кровь как потечет сразу вместе с чернилами! Я испугался и не заплакал поэтому, хотя очень больно было. А Ленька весь белый стал, заикается и смеется. Я ему кричу: «Перестань немедленно смеяться!» А он не может – заикается и смеется.

Я пошел в ванную, снял трусы и стал под душ. Тут мне так больно стало! Я зову Леньку, а он не приходит, и дверь скрипит, и на лестнице все слышно. Ушел… И даже дверь не закрыл. Мне стало страшно, что кровь все идет, а плакать больно из-за свинки. Я сел в ванне и только кричу тихо: «Ленька, Ленька…». Потом слышу, Ленька вернулся. Я скорей слезы вымыл, говорю: «Заходи, не бойся!». Открываю глаза, а это мама…

Она хотела засмеяться, а потом видит - кровь через чернила, и стала плакать. Я ей стал рассказывать, как дело получилось, а она  плачет и не слушает. Потом она меня помыла с мылом, замотала ногу полотенцем, а руку –  платком своим, отнесла меня на кровать и пошла чай греть. А за ней везде следы чернильные!

Потом мама чай принесла, селя рядом и говорит: «Рассказывай…».  Я ей все рассказал – и про шарики, и про дядьку, и как мы хотели ей приятное сделать… Она слушает и смеется. А потом – плачет. И опять смеется…. Спрашивает, а куда же Ленька девался? Я подумал, что больше не буду с ним дружить, раз он бросил меня в опасности, и сказал, что у него живот наверное от икоты заболел. А мама засмеялась и сказала, что у него просто свинка такая – хроническая….

И тут вдруг Ленька стучится со своей мамой, и они столько лекарств принесли, и бинт и йод… Оказывается, он за мамой бегал! Мамы опять стали к нам приставать, чтоб мы рассказывали, но я притворился, будто сплю, и они замолчали, а потом ушли потихоньку. А мама стала полы мыть. Перемыла все, а потом спрашивает: « Ты спишь?». Я сказал, что нет. Тогда она немного поругала меня, немного, не сильно, не долго… Потом поправила мне подушку и говорит: «Ой – что это у тебя?» И достала из-под подушки два новеньких подшипника…

Ну, Ленька!! И когда он только успел?

А про мёд и забыли….

Сначала мы просто поспорили с Ленькой. Он говорит, что я не залезу даже на второй этаж, потому что побоюсь. А я – хоть и на четвертый, только, чего там делать?… Это у нас около садика дом стоит поломанный. Стенки есть и балки есть, а больше ничего. Мы там в прятки по субботам играем. Все уезжают в субботу, а некоторые очень поздно уезжают. А Ленька вообще тут живет, и уже все-все кругом облазил. Он говорит – где тебе лазить, ты вон толстый какой. А я не толстый совсем, это у меня кость широкая. А он дразнится. Он всегда первый дразнится, а как ему не с кем играть, так подлизывается.… А ребята все уже уехали, я один остался. Потому что у мамы конец месяца.  У нее всегда, как конец месяца, так она до ночи работает. А там, на четвертом этаже, Ленька говорит, пчелы живут, и уже мед есть, он видел. Полезли, говорит, меду наедимся…

Мы пошли в этот дом и полезли. Это не трудно совсем: надо пальцы между кирпичей засунуть, а ногой на балку встать. Потом другой ногой подтянуться к другой балке –  и так до самого окна. А по окну уже – на другой этаж. Я на второй этаж залез, а Ленька – уже на третий. Конечно, он тут уже сколько раз лазил…  Я быстро на третий этаж залез, и стал по балкам шагать, чтоб к окну подойти. Я руки между кирпичей засунул, а там пыль была, и скользко поэтому. Руки у меня выскочили, а нога еще не дотянулась – ну, я и повалился. Я быстро упал, а Ленька потом рассказывал, что я сначала на второй этаж упал, на балку. Я там на ней полежал немного, а потом дальше стал падать – уже совсем вниз. Ну, не знаю…  Я на живот упал, перевернулся, хотел сесть – и никак. Дышать больно. Воздух из меня выходит, а обратно – не может, больно ему. Я смотрю, Ленька наверху прыгает по стенке – маленький такой, и откуда-то листья полетели. Много, много, Полетели-полетели, аж темно стало. И тут я уснул.

 Я проснулся, пощупал вокруг, а никаких листьев нету. Только Ленька стоит и смеется. Смеется, а слезы ему прямо в рот текут…  Говорит, пошевели ногами….  А я не хочу, так хорошо. Вот буду тут лежать и все! А он как пристал – пошевели ногами, пошевели ногами. Я тогда встал и говорю: «Пойдем отсюда, а то заругают». А он говорит: «Куда ты такой пойдешь? Ты же весь побитый!». Я посмотрел – а у меня все ноги поранены, и плечо, и спина сзади. Я как увидел все, так оно сразу все заболело, аж слезы потекли, и правый глаз тоже заболел. Я потрогал глаз, а он, как яблоко - такой большой, только мягкий и горячий. Я даже плакать перестал, так испугался. А Ленька говорит, ты  посиди, я счас.… И убежал.  Я сел на кирпичи и сижу, потому что все еще хуже стало болеть, а внизу в доме темно и страшно, и Леньки долго нет. Потом он прибежал с банкой и водой, и мы стали промывать все мои раны. Было очень больно, но ничего.… Потом Ленька нашел кусок газеты, разорвал его на кусочки, и стал прилепливать на каждое место – и на ноги, и на плечо, и на спину. Только на глаз я не захотел. А на голове никак не прилеплялось – волосы мешали. Ну, и ладно.

 Мы пошли к Леньке домой, потому что его мама как раз полы мыла в садике. Он меня сразу к окну посадил и шторой закрыл. Тут Ленькина сестра собиралась на танцы и могла меня – такого – увидеть. Ленька дал мне старый фильмоскоп, и я его приставил к толстому глазу, будто смотрю. Ленька проверил, со стороны ничего не было заметно. Он говорит: «Ты только ручку от фильмоскопа крути, а то тебя разоблачат». Я кручу, все болит, Ленькина сестра поет, Ленька бегает взад-вперед, а что делать дальше – не знает. Я ему говорю: «Ты зря не бегай, ты думай – что мы врать будем. До вечера ведь все равно не заживет».

Когда Ленькина сестра ушла, мы сели на кровать, и стали думать. Ленька говорит: «Надо сказать, что ты бежал и упал!». Ага – упал.… Во-первых, мама спросит, зачем так бегать, а во-вторых, хоть как упади, а со всех сторон не разобьешься. Тогда Ленька говорит, что это будто меня мальчишки камнями побили. « Точно! – он говорит, - ты шел, никого не трогал, а они тебя камнями! А потом убежали. А ты их не знаешь, и где живут, тоже не знаешь!» Он обрадовался, вскочил и стал показывать, как в меня камни попадали, и как я ойкал. Ага.… А я, значит, как дурак стоял, когда в меня камни кидали? Ленька еще больше обрадовался. «Нет, -  кричит, - ты хотел убежать, повернулся, а они тогда стали и в спину, и в голову – камнями! Видишь, как хорошо получается!?». Я сказал, что не буду убегать! Я их – тоже камнями, раз они так. Ленька стал меня уговаривать, чтоб я согласился убегать, потому что мальчишек много, а я – один. Он сам сколько раз убегал – и ничего. Но я сказал: «Нет – и все!». Ленька обиделся, а потом сказал:  «И правильно!».

Мы опять стали думать. Ведь самое главное, чтоб я был не виноват. Мама сразу заругает – зачем полез, зачем бежал, зачем трогал.… Зачем, зачем… Она всегда так. Она думает, что я специально. А я же не хотел падать, оно само получилось! И так вон все болит, а глаз даже не открывается….

А что, если мы играли в жмурки – и я споткнулся и упал на кирпичи, а сверху на меня что-то упало – и вот!? Тут Ленька закричал: «Придумал!» И стал рассказывать. Значит, я шел – тихо, спокойно, а там собачка бежала, беленькая, маленькая такая – щенок совсем….  Ну,  я за ней и побежал, чтоб поиграть с ней, а она сразу – раз! – и в этот дом поломанный…. Я говорю, что нет, что в дом – не надо. Но Ленька сказал, что как раз так и надо – больше на правду похоже. И только там много всякого мусора и кирпичей.… И вот Жучка побежала в этот дом, я а – за ней, а там была большая куча кирпичей, и эта Жучка – побежала за кучу, я тоже хотел пробежать, а она как упадет на меня – куча эта – и со всех сторон придавила! Во как!!

Да, это он хорошо придумал. Только нужно, будто я не бежал, а спокойно шел. А во-вторых, куча сама не упадет, тут что-то сообразить надо. Ленька говорит, что не надо соображать, потому что под кучей доска лежала, а я на доску наступил. Он обрадовался, кричит: «Жучка – она легкая – и проскочила! А ты – вон толстый какой, наступил, вот и полетело все!» Я говорю: «А у тебя, зато сестра толстая и рыжая! И еще проверить надо, упадет эта куча или нет…». Ленька сказал, что пусть, что проверим, надо чтоб все по правде было!

 Мы пошли и потихоньку в этот дом пробрались, но там ни одной подходящей кучи не было. Все какие-то маленькие попадались, даже запнуться хорошо нельзя. Тогда мы решили сами сделать кучу: насобирали досок, кирпичей, железяк всяких, и так все осторожно подстроили, чтоб легко упало. Один раз куча сама развалилась, но мы ее починили. Хорошая куча получилась – выше Леньки, а стояла так,  еле-еле… Ленька на доску наступил – все сразу грохнулось! Он еле отскочить успел. Я говорю: «Что ж ты отскакиваешь? Это нечестно!». Но Ленька сказал, что это он нечаянно отскочил. Мы быстро опять кучу построили и стали пробовать. Ленька – это как будто я, а я – как будто Жучка. Я стал с другой стороны, и гавкаю, а Ленька идет ко мне. Идет и на доску смотрит. Я ему говорю: «Ты сюда, на меня смотри, на Жучку, то есть!». А он кричит: «Как я буду на тебя смотреть? Мне же на доску надо, чтоб наступить…». И тут он как раз на доску и наступил – вся куча на него грохнулась. Прямо всего завалило, и не видно даже! Здорово получилось, лучше не бывает!

 А Ленька оттуда, из-под кирпичей стонет, чтоб я его вытащил, и что у него что-то поломалось внутри. Я стал кучу раскидывать, а Ленька опять как завоет там!  Ему, говорит, и так больно, я еще сверху бегаю.… Но я же не знал, где он там лежит.… Ну, я его с краешку быстро раскопал, а он весь грязный и плачет. Я помог ему встать, почистил его осторожно – он тоже весь израненный оказался, и мы пошли к нему домой. Там мы его помыли и бумажками залепили. Он уже не плакал, говорит, что не больно почти. Так это же оно потом будет больно. Как у меня…. У меня, чем дальше, тем сильнее болело. Зато у Леньки на спине было больше царапин, чем у меня. А глаза – оба целые. Я тоже разделся, и мы стали считать, у кого больше дырок и царапин получилось. У Леньки тринадцать царапин, а у меня одиннадцать ран. Только в других местах.

 И тут наши мамы пришли. Моя мама в садике меня поискала, а потом  они вместе с Ленькиной – сюда пришли. А мы стоим, все заклеенные, и прятаться уже поздно….

 Тут такое началось рыдание! Ленькина мама недолго плакала, а потом стала кричать на нас. Что вечно нас - паразитов - где-то носит, а она за всем не поспевает, и что эта дура здоровая с танцев вернется – тоже свое получит.… А моя мама все плакала и говорила: «Леня, скажи, что случилось, ведь ты октябренок, скажи правду…». Но Ленька ничего не сказал. И я тоже – ничего не сказал.

Потом мама вызвала «Скорую помощь», и помощь приехала, и врачиха сделала нам уколы. И еще она оторвала от нас все бумажки – это было очень больно.… Потом она нас перевязала, налепила на нас всякие пластыри и говорит: «Ну, как все это было? Рассказывайте. Мне надо знать. А будете молчать – я вас не стану лечить, и вы умрете». Я хотел рассказать про Жучку, как мы с Ленькой придумали. Но тут он говорит, что упал с третьего этажа. Нечаянно. Что это он упал! А про меня сказал, что я за Жучкой бежал, и кирпичи - на меня… Врачиха сказала Ленькиной маме, что Леньку надо в больницу положить, а я – так обойдусь. А я сказал, что я так не обойдусь, что  я тоже упал с третьего этажа, а Ленька – наоборот – совсем не падал! Мамы наши опять стали плакать и кричать – такой шум образовался…. Врачиха уши закрыла, посидела, а потом говорит: «Марш оба в машину, в больнице разберемся!». И стала мам успокаивать.  А мы побежали в машину, потому что еще ни разу не катались на «Скорой помощи».

       Трамвай был очень старым. Прожив пять трамвайных веков, он, наверное, был и очень мудрым. Однако он упрямо цеплялся за провода и продолжал работать на линии, хотя гораздо мудрее было бы устроиться в трамвайный музей – экспонатом – как ему несколько раз предлагали… Конечно, он был старомодным, и в своих пятидесяти слоях краски скорей был похож на пряничный домик, чем на современные металло-стеклянные аквариумы, именуемые трамваями. Зато у него были свои пассажиры, которые, если время и погода позволяли, ждали на остановках именно его. Любезностями они не обменивались, хотя трамваю иногда этого и хотелось. Но он был трамваем старой, добротной выучки, знал свое место и первым разговор не затевал. Он вез своих и случайных пассажиров со всей галантностью, на которую были способны его рессоры, мужественно сдерживал дрожь в оконных стеклах и, как мог, глушил холостые хлопки старого коллектора.

Только в парке, сдав смену, он долго и осторожно покряхтывал и постанывал, замолкая смущенно, когда вдруг с тихим шелестом отлетал кусочек краски где-нибудь сбоку. Последнее время он почти не спал, боясь пропустить утреннюю смену, а лишь настороженно подремывал, предаваясь давним воспоминаниям. А вспоминать было что, и было кого… Появившись давно, в нем с десятилетиями крепла любовь к пассажирам. По ночам трамвай искал истоки этой любви, ее причины, и - не находил. Каждый раз его железная логика ставила его перед фактом неразумности этой любви. Любви к существам, не только слабым по своей природе, но и суетным по характеру, алогичным по поведению, вздорным в общении… Людское самомнение не знало границ. События их жизни – сиюминутные, преходящие – казались им самыми главными в мире. О, трамвай многое мог бы им рассказать! Ибо проходит день, месяц, год – и события меняются, горе меняется на радость, отчаяние – на триумф, довольство – на отчаяние… Не менялось только отношение людей к себе и своим проблемам. Трамвай удивлялся этой способности людей не замечать, не понимать, что все проходит. И преклонялся перед их непреходящим духом неуспокоенности. Он знал, что влюбленные ссорятся, но мирятся, знал, что за неудачей шествует Фортуна, за одиночеством – полное одиночество… На его веку сто раз менялись названия улиц, переносились с места на место остановки, маршруты пролагались самым головоломным образом, и - все возвращалось на круги своя. Не менялись только пассажиры. Их завидное и досадное, их прекрасное и странное умение жить ежедневно – одним днем – оно не менялось. Четвертое поколение пассажиров, точно так же как в свое время их деды и прадеды, страдали и смеялись, плакали и сплетничали, грустили и любили – нимало не стесняясь трамвая.

Об этом думал трамвай по ночам, когда чутко караулил утро, ощущая во всех колесах усталость и нетерпение, об этом думал он днем в пустом парке, когда на линию его не пускали. Таких дней становилось все больше и больше, и трамваю казалось, что вот еще немного и он сумеет ухватить самую суть своего противоречивого чувства к пассажирам. Но чем больше он простаивал, тем сильнее росла в нем тревога за линию. За маршрут, за пассажиров. Тем реальней казалась угроза, что тупичок, куда трамвай обижающе-ласково запихивали все чаще, может оказаться его последней остановкой. Но… все проходит. И трамвай снова неторопливо катился по линии, позволяя даже велосипедистам себя обгонять. Да и куда ему торопиться, если тормоза уже давно просят ремонта? А, с другой стороны, зачем ему тормоза, если некуда торопиться? Вот так, железной логикой  заслонясь от призрака техосмотра, трамвай аккуратно отсчитывал остановки, принимал и провожал пассажиров, и слушал, слушал, слушал…  Он слышал и понимал всех и каждого, ловил себя на этом, вздрагивал и снова слушал…  Он катил по рельсам, и его догоняла Весна, и – перегоняла, согревало старые кости – Лето, отрезвляла и осыпала красными листьями  - Осень, поджидала на всех остановках сразу  - Зима…

      Однажды, когда ранний вечер, жадно облизывая фонари, уже умирал под натиском молоденькой метели, трамвай завершал смену. Оставалось семь остановок до развилки в парк, но трамвай не торопился ни на одной из них: метель, холод – кому из пассажиров хочется мерзнуть? Слушая, как пассажиры ругают погоду, трамвай не сразу обратил внимание на парочку, вошедшую недавно. Парень и девушка были в ссоре и молчали, как сфинксы на набережной. Трамвай знал, что через день-другой они опять будут влюбленной парой, знал, что поссорятся еще не раз и вновь заживут в мире. Трамвай знал это и не удивился, когда эти двое от холодного молчания перешли к горячему, словно последнему в жизни, спору. Он мог бы подсказать наперед все слова и жесты каждому из влюбленных, поэтому не столько слушал, сколько проверял себя…

Но метель – молодая и от того верящая в себя – куражилась в городе, но молодые и верящие в слова друг друга ссорились в трамвае…. И кто бы мог предположить, что старый трамвай – мудрец и фаталист – тоже поверит девушке, когда та крикнет зло и окончательно своему парню: «Я тебя ненавижу! Навсегда! Не ходи за мной – не смей!». Девушка выскочила из трамвая на ближайшей остановке, а парень остался стоять у заднего окна, и не было в нем сил, так велико было его горе, и у трамвая не было за всю его жизнь такого странного чувства, какое он испытывал сейчас, так остро и некстати. Он понял, что эти двое могут больше никогда не встретиться, если им не объяснить, если не вмешаться…

Трамвай рванул с места, скользнул фарами вдоль рельсов, тающих в метели, и повернул, нырнул, покатил  за девушкой в переулок, бросив рельсы и провод…. Он почти нагнал ее, но вдруг почему-то ослабел, мотор умолк, рессоры подогнулись,  колеса заскрипели на асфальте, забуксовали в снегу и….

Трамвай еще видел, как бежала к нему, нет, - к своему парню – девушка, как влюбленные обнимались через стекло, видел их счастливые глаза, глядевшие сквозь него и мимо него… Трамвай резко выдохнул, открыл настежь двери и затих. Можно было подумать, что он задремал: он кряхтел и постанывал, как всегда после долгой работы… Но некому было думать о нем в ту минуту. Редкие пассажиры, взволнованно кудахтая, спешили по домам, влюбленная парочка, обнявшись и воркуя, застыла у водосточной трубы….

О трамвае позаботились только утром – свои, из парка.  Его поставили на рельсы, отбуксировали в парк, потом списали, и отправили в переплавку…

Дорогие наши почитыватели!!!
Хочется искренне поблагодарить всех и каждого, принявших активное участие в конкурсной игре от 28 февраля (см.). Из-за обилия ответов и их подробности выделить победителя просто не удалось. Зато во второй конкурсной игре чемпион определился совершенно отчетливо - им оказалась некто </a>annakirspb . Выдача некту слона состоится по договоренности.</span>А теперь предлагаем третью  игру:
     Эта игра столь же незатейлива, сколь и занимательна. Вы читаете по порядку нижеприведенные анонсы к широко известным литературным произведениям, и в своих комментах пытаетесь угадать, о каких именно произведениях идет речь. Дабы ускорить процесс, указывайте порядковый номер анонса и за ним – свой вариант ответа, если надо – с освещением хода мысли.

Итак, поехали!

1.                       Однажды в полете мотор отказал… «Прощай, День Варенья!» – летевший сказал.

2.                       Чтоб отомстить родному дяде, он не жалел мозгов и сил, и столько трупов навалил, что жуть берет, на это глядя…

3.                       Желая всех перехитрить, чтобы все время вместе быть, они друг дружку обхитрили и вечным сном вдвоем почили… И с той поры на все года их врозь не вспомнят никогда.

4.                       Она не сделала плохого никому, он – утопил её…. - …

5.                       Она на рельсы улеглась и паровозу отдалась…

6.                       Сам обидел Катеньку, сам пошел на каторгу…

7.                       Когда она к нему настойчиво пристала, он отрубил себе, что под руку попало…

8.                       Кто-то плачет и рыдает, ибо физики не знает…

9.                       Пока он жил по заграницам, с другим связалася девица…

10.                  Не уродлив, не красив – некто с жилкой уголовной по России колесил, покупал товар условный.

11.                  Когда бы клюв не разевала, то никогда б не голодала.

12.                  По улицам его водили, чем очень ей не угодили.

13.                   Раз – старушка, два – старушка… - самому себе ловушка…