Мистика в чистом виде

    Утром того злополучного дня я провожал маму на работу, чтоб запереть за ней дверь, и сквозь сон слушал ее наказы – позавтракать, не шалить, за ворота не ходить, а если захочется днем поесть, что-нибудь сообразить, потому что вечером придет в гости зубной техник, и мы все вместе поужинаем. Ну, и ладно. Я выспался, позавтракал и побежал во двор играть с ребятами. Не помню уж, что именно мы делали, но к обеду все потянулись по домам, и я тоже решил перекусить. Но возиться дома с керосинкой мне было скучно, и я решил побаловать себя обедом в теткином ресторане. Я подошел к окну, за которым мама работала, вызвал ее к решетке и заявил о своих намерениях.  Но мама напомнила мне о нашем утреннем уговоре  и запретила мне ходить в ресторан. Подумаешь! Я был своевольным и упрямым ребенком, и в тот день  все это почему-то из меня поперло: на ее резоны я только топал ногами по асфальту и вопил: «А я хочу!! И – все!». Наконец, мама сказала: «Я тебе запретила, а ты поступай, как знаешь. Только учти: там сидит баба-Яга, и она тебя заберет!» Ну, это вообще было смешно! В детские сказки я давно не верил! Я даже ничего маме не сказал, махнул на нее рукой и направился обедать.

На мне была вполне еще чистая рубашка, шорты на лямках и сандалии – весьма солидный ресторанный наряд. Я только заскочил по дороге в милицейскую дежурку – вымыть руки и пригладить волосы. Потом я направился к воротам, произнес для милиционера свой пароль из двух слов – «Обедать. Ресторан» - и двери в воротах для меня открылись! Я помчался вприпрыжку, предвкушая, как оно все сейчас будет здорово и вкусно…. Не доскакав до ресторана шагов десять, я увидел на его ступеньках бабу-Ягу! Она сидела, вытянув вперед левую (костяную!) ногу, рядом с ногой лежала сучковатая клюка, а сама ведьма что-то искала у себя на поясе. Это была не просто неопрятная побирушка, каких в городе хватало, это, на самом деле, была она – баба-Яга! Она была страшной  - выглядела совсем не так, как эти придурочные бабки-Ёжки из сказок или кинофильмов. Такая не станет кривляться и крутиться вокруг себя, задавая Ивану-царевичу идиотские вопросы. Съест молча и не поморщится…

Я остановился и не знал, что делать. Да я и не мог ничего сделать: меня, словно заморозили.… И она - посмотрела на меня! Взгляд был холодный, будто она видела меня насквозь, и ненавидела, и презирала меня, а еще чуть-чуть жалела, как жалеют никудышного мертвеца. Ведьма, глядя мне в глаза, нашарила левой рукой свою клюку, подняла ее и резко ткнула клюкой в мою сторону! И тут раздался бой городских часов на площади! Народ вокруг даже остановился, и все повернулись лицом в сторону часовой башни…

 Дело в том, что часы эти были повреждены во время войны, и не могли ходить! Часы помещались в высокой башне, которая торчала на крыше нашего банка, до войны в этом доме была городская ратуша. Как этим часам было ходить, если я много раз через свой чердак проникал на большой общий, а оттуда забирался в башню и играл там? Я отвинтил от часов  все, что сумел. Мы этими часовыми штуками много лет с ребятами во дворе играли.…  Не могли они ходить!!!..

Старуха ткнула в меня палкой еще раз, и часы ударили снова! И снова – третий раз!!! После этого ведьма оперлась на свою палку, и часы перестали звонить. Народ опять пошел по своим делам, а я стоял и смотрел на бабу-Ягу, не мог никуда пойти. Потом она стала смеяться надо мной. Смеялась тоже страшно: захлебывалась, сипела, кашляла и, как бы, хрюкала. От смеха она даже три раза хлопнула себя по костяной ноге! Потом вдруг сразу перестала смеяться, растопырила три пальца, показала их мне и ткнула этой рукой с этими пальцами прямо в меня, ну, в мою сторону, я все-таки далеко стоял…

 Меня вроде отпустило и, даже толкнуло, что-то, я развернулся и помчался домой, моля Бога только об одном – чтобы дверь в воротах была открыта! Дверь была открыта…

Я на бегу крикнул милиционеру, чтоб он запер дверь, но не очень-то я ему верил. Я сомневался, что он справится с бабой-Ягой, еще больше я сомневался в том, что он вообще станет меня защищать. Поэтому так важно было запереть дверь! Я оглянулся на дверь – заперта ли – запнулся за что-то и со всего маху повалился на асфальт! Я приземлился удачно – на руки и на колени, ладони от удара противно заболели, но это было не страшно, не впервой. Я встал, отряхнул руки, хотел почистить шорты и коленки и увидел левое свое  колено! Рана там была страшная! Кожа где-то была срезана, а где-то просто клочьями висела. Кость – коленная чашечка - торчала голая наружу, вся поцарапанная, а в царапинах застряли мелкие камушки от асфальта. Я первый раз в жизни видел свою кость, да еще в таком плачевном виде… Крови было немного, но едва я все это увидел, боль переметнулась с ушибленных ладоней на коленку и стала невыносимой! Я уже набрал воздуха и открыл рот, чтобы заорать от всего этого ужаса, но тут же сообразил, что на этот мой вопль - я умел орать! - весь банк прильнет к окнам, и моя мама тоже.…  И мне показалось, что последующие за этим воплем неприятности будут хуже того, что уже случилось… Рот я закрыл и, рыдая молча, поковылял к Вере. Только она не стала бы меня ругать за это мое горе.

 И Вера не стала меня ругать. Она не стала закатывать глаза, и заламывать руки. Она бережно усадила меня в свое кресло, поставила под больную ногу табуретку, с положенной сверху подушечкой, вышитой крестиком, и стала внимательно осматривать рану. Потом тихо сказала что-то маме, и та пошла к себе, принесла нужные лекарства, а Вера стала меня лечить. Лечить, и рассказывать, что она делает. Это помогало мне терпеть, потому, что я понимал, что именно она совершает. Она промыла рану перекисью водорода, вытащила отточенной спичкой все камушки из поцарапанной коленной чашечки, вернула на место все болтающиеся кусочки кожи, потом смазала все по краям йодом, посыпала сверху стрептоцидом и аккуратно забинтовала. Потом Вера помогла мне отмыть руки, и кое-где их тоже смазала йодом. А потом я проглотил таблетку, забыл название, и мы сели пить чай с кукурузным тортиком. Мы разговаривали о разных разностях и, хотя мне очень хотелось все Вере рассказать, но я не стал, стыдно было – и за глупый свой страх, и за то, что я хотел вопить от боли… Я не рассказывал, а она не спрашивала. Через полчаса я попрощался и направился  домой – сытый, здоровый, почти веселый. Мне надо было переодеться в длинные штаны, чтобы мама случайно из окна не увидела, что я - раненный. Я постарался быстро проскочить мимо ее окошка, и пока я на это окно смотрел, я опять споткнулся и - грохнулся на больное колено.… На том же самом месте!!!

 На том же самом месте!!! Я сидел в пыли, глядя на повязку, где уже проступала кровь, и тихо выл от обиды, потому что так не должно было, так не могло случиться. На том же самом месте. Тем же самым местом! Я не мог позвать маму на помощь, она же работала.   Мне стыдно было опять беспокоить Веру, Вера уже сделала все, как надо. Но когда грязная повязка вся пропиталась кровью, куда мне было деваться?

Вера подняла красивые свои брови и сказала: «Ну, что, Епиходов, садись в кресло…». Все повторилось с начала, с той разницей, что крови было побольше, но рана, зато оказалась чистой. Новая рана все-таки была. Не знаю, как так получилось, наверное, из-за первой раны, рядом с ней, почти посередине коленки, кожа лопнула и разошлась. Треснула! Вера сказала: «По хорошему, тебя бы надо заштопать, да нечем…». Я говорю: «У тебя же ниток полно». Она только посмеялась, эти нитки не годились для такой работы. Но она снова меня аккуратно перевязала и проводила, чтоб я опять не упал, до моего подъезда, вверх подыматься не стала.

Дома я немного поспал, а когда проснулся, было уже поздно. Мама вот-вот должна была вернуться с работы. Я подумал, что надо бы выйти во двор, встретить ее, потому что, если я ее встречу в длинных штанах, то она не заметит коленку и огорчится не сразу, а потом, может быть даже только после ужина с этим зубным техником…

Я вышел во двор, а там ребятня вовсю веселилась! Пока я спал, к нам привезли три рулона бумаги и сгрузили их под лестницу переплетной мастерской для Вериного папы. Ребята придумали кататься на рулоне: надо было этот рулон потолкать хорошо, разогнать на асфальте, а потом шлепнуться на него пузом сверху – сзади, и поехать.  Но все время сползать вниз, чтоб не перекувыркнуться. На мой нынешний вкус – игра абсолютно идиотская, ведь запросто можно было сверзиться под рулон и превратиться в лепешку. Ну, а кем, если не идиотами, мы были в ту пору?

Когда наступила моя очередь, я, Одарка и Серега, разогнали рулон, взгромоздились на него и поехали! Я – слева, Одарка – посредине, а справа примостился тощий Серега. В какой-то момент я зазевался, или Одарка много места заняла, или больная нога мне помешала вовремя сползти вниз, но рулон перекатил меня через себя – под себя… Хорошо еще, что в полете я исхитрился вильнуть влево, и рулон накатился только на мою ногу. Ту самую. На ту самую коленку! Рулон перевалился через мое колено, немного повернул вправо и уже медленно покатился дальше – один. Серега и Одарка соскочили. Было очень больно! Но еще больнее был страх: я увидел, что мое колено раздавлено на том самом месте, где ему уже дважды сегодня хорошо досталось. На том же самом! И я заорал, наконец, - от боли, от обиды и страха. Наверное, я хорошо орал – Петро сбегал за милиционером, тот поднял меня и на руках донес до нашей квартиры на четвертом этаже. Потом кто-то сгонял в банк за моей мамой, и она прибежала, и началось все, чего я весь день так боялся – рыдания, причитания, кричания и обвинения.… Тут еще приперся в гости зубной техник, которому тоже ни за что досталось. Ну, и правильно! Я его не любил: он был неприятный, и работа у него была неприятная, да еще он хотел на маме жениться. … Так он и ушел – без ужина.

Мама осмотрела мое колено, и я обнаружил там еще одну,  свежую рану, рядом с двумя первыми. Мама, правда, очень удивилась тому, что кто-то меня так быстро перевязал. Не милиционер же! Пришлось ей сказать, что это я днем упал случайно, а Вера меня перевязала.  Мама наложила мне новую повязку и обещала с утра отвести к хирургу. Но мне уже было не страшно, потому что мы с ней помирились, да и нога болела не сильно.…Потом она разогрела ужин, и принесла мне поесть прямо в постель, и стала рассказывать, как у нее все было на работе, и кто чего там рассказывал. И, между прочим, спрашивает, слышал ли я, что городские часы сегодня били три раза? Может быть, наконец, их начали ремонтировать? Тут я сразу все вспомнил – про бабу-Ягу, про часы, про эти ее страшные проклятые пальцы… Мне стало по настоящему плохо. Гораздо хуже, чем когда я полумертвый стоял перед ведьмой. Я все понял! И мама что-то почувствовала, глядя на меня. «Рассказывай» - говорит. Я все рассказал, как оно было, и мама побледнела, сходила на кухню за водой, брызнула мне в лицо и на коленку поверх бинтов, а потом своей юбкой промокнула все. И перекрестила меня. Хотя и была членом партии. Затем пошла к белой голландской печке, что стояла у нас в комнате, и о чем-то с ней шепотом поговорила.  После этого нам с мамой стало легче, и я уснул…

С утра мы отправились в поликлинику, к хирургу, там мне сделали рентген – кости оказались целыми, без трещин, только поцарапаны. Врачиха похвалила маму за хорошо, грамотно обработанные раны, и спросила, где мама училась. Мама сказала, что на фронте всему научишься, и посмотрела на меня. Но я промолчал. Мне сделали укол от столбняка, что-то подшили, что-то просто подклеили, перевязали и отправили домой. На мне всегда все заживало, как на собаке, и в этот раз – тоже. Через неделю я забыл о коленке. Но в ресторан больше не ходил, разве только, если кто-нибудь провожал меня туда…. Шрамы на коленке держались долго, но постепенно и они стали незаметны. Правда, до сих пор, после холодного душа или долгого купания в море, на коленке выступают три бледные полоски, похожие на отпечатки трех пальцев или одной куриной лапы. Ну, да наплевать…

Мамина сестра – тетя Аня, или тетка Анна, или Нюрка, а для меня, воевавшего до пяти лет с буквой «Р», - Нюка, жила с нами, но в банке не служила. Она работала поваром в ближайшем к банку ресторане. Нюка не была типичным поваром, а потому ее работа мало, чем помогала нам в жизни. Обычно повара все тащат с работы в дом, а на работе, на кухне отъедаются до стереотипных габаритов…  Нюка была малоежкой и худышкой. Здоровья у нее всю жизнь было мало – и от природы, и от ее несладкой жизни. Вообще, подробности о ее жизни, а равно и о законах общепита того времени, я узнал значительно позже, когда  повзрослел, и  мы с теткой стали видеться значительно реже, но общаться – теснее. Оказывается, у нее был муж, и даже родилась дочка. Но девочка умерла в роддоме, а у Нюки началась родильная горячка, которая едва не закончилась смертью. Она пришла в себя в морге – от холода, и стала жить. А муж ее на почве сильной  обиды за дочку запил и потерял бронь от фронта, пошел воевать и быстро погиб, даже не узнав, что Нюка выжила. Она постепенно оправилась, но никогда уже не была здоровой и веселой. Всю жизнь она проработала поваром, классным поваром, освоила еще и сервировку стола, потому периодически приглашалась на торжественные банкеты всегородского уровня - руководить процессом. Последние перед пенсией лет пятнадцать она преподавала в кулинарном техникуме, научая желтопузиков украшать каждое блюдо из евойных же исходных продуктов. Когда время от времени я навещал ее в ее старости, она быстро и вкусно готовила мне всякие изыски и, не глядя, за разговором, плела цветочные кружева из лука, огурцов и прочей снеди, потому что уже не умела все это в простоте поставить на стол. Вкусно и красиво! Так было и в том ресторане, где она работала, когда мы жили вместе. Ресторан был не то, чтобы шикарный, но очень солидный, располагался на центральной улице, рядом с городским – нашим – банком, вход в него осуществлялся через диковинные крутящиеся двери, по стенам тянулись дубовые резные панели, на столах лежали белейшие, твердые от крахмала, скатерти, официантки были сплошь неприступными красавицами, и публика там водилась соответствующая. Нюка там была «руководящей» - была такая должность в советском общепите. Это не совсем шеф-повар, но почти.… Так вот, таскать продукты из общепита в те годы было просто невозможно. За этим строго следили, и за это строго наказывали, как минимум - долгой посадкой, как максимум – быстрым расстрелом. Это обстоятельство немало способствовало высокому качеству продуктов и полновесным порциям. И то правда, если ты не можешь украсть сметану, какой смысл ее разбавлять? Какой смысл не докладывать продукты в блюдо, если ты не можешь не доложенное утащить домой? Но зато работники ресторана могли в нем питаться - в свою смену. И все этим своим правом пользовались сполна – часто до безобразной собственной полноты. Нюка не пользовалась. Ела она мало, клевала как малая птичка, на лету, и дома тоже пробавлялась в основном теплым чаем с сухариком и лимоном, если был лимон. Вот почему все Нюкины коллеги считали справедливым, что ее племянник – чудо, а не ребенок – иногда придет и пообедает в ресторане. Не  каждый день, но раза два в неделю.… В отличие от тетки, я мог съесть много, и был готов  есть всегда! Но это не главное…

  Я очень любил ходить в ресторан! Нюка научила меня и поведению в нем, и застольному этикету, мы дома тренировались. Мне нравилось, толкая от себя четырехстворчатые двери, проникать в зал, выбирать столик поближе к кухне, усаживаться за стол, скромно разместив локти под столом, и, не болтая ногами, ждать обслуживания. Знакомые официантки убирали со стола горчицу, которой я очень боялся, и принимали у меня заказ. Вариантов было много, но обычно я просил суп-харчо, или солянку, в крайнем случае – борщ. На второе мне приносили или котлетки, или вареники – с картошкой, творогом или вишней – по сезону. Потом – чай или компот с блинчиками, политыми медом, вареньем или джемом. Ах – красота!!! Иногда, глядя, как меня заботливо и быстро обслуживают, ко мне подсаживался кто-нибудь из взрослых клиентов, что придавало моему застолью особый шик. На дорожку, на прощание, официантки совали мне в карманы какие-нибудь сладости, и я - осоловевший и отяжелевший - отправлялся к себе во двор.  Не всегда сразу. Я мог еще какое-то время прогуляться по центральной улице, поглазеть на ее прелести, сполна ощущая собственную вальяжную значимость и независимость! В те дни, когда я посещал ресторан, естественно, выход со двора мне был открыт. Я подходил к милиционеру, важно говорил: « Я иду обедать. В ресторан», и двери открывались! Понятно, что эти вылазки я должен был согласовывать с мамой  - либо с утра, до ее ухода на работу, либо среди дня, вызывая ее к окну, за которым она работала. Окно было на втором этаже банка, я истошно кричал со двора: «Мама!!!», на зов высовывались всякие тетки, чужие мамы и не мамы, а я – со своей – договаривался через решетку о походе в ресторан. Иногда, по каким-то причинам мама не разрешала мне обедать в ресторане, и тогда я перекусывал дома, тем более что всегда мог себе что-то приготовить. Мама с теткой довольно рано научили меня готовить еду на керосинке, а потом – на керогазе, поэтому я мог и себя прокормить, если были продукты и керосин, и им что-либо простенькое приготовить к ужину. Но праздника в этих случаях не было.… А праздников хотелось всегда!!

Вера ни имела никакого отношения к нашей дворовой жизни и, хотя была романтична, к мистике тоже никак не относилась. Просто в моем мистическом случае она сыграла значимую роль, как и вообще, наверное, в моей жизни. Потому Веру стоит вспомнить особо. Это и справедливо, и приятно.

Вера приучила меня читать. До встречи с ней я уже бойко умел читать и все немногое, что было в доме, прочел, даже томик Сталина. А у Веры дома был целый шкаф книжек! Началось все с того, что, объявив меня умным мальчиком, она тут же назвала меня серым человеком. «Ты так мало знаешь слов – говорила она мне – и поэтому только этими словами и пользуешься. А в русском языке около ста тысяч  слов! Я быстро устаю тебя слушать. Копи слова – читай книги!». Я обиделся, хотя и не знал, много это или мало – сто тысяч слов, но потом стал читать. Вера выбирала мне книги и требовала отчета по прочитанному. Так я познакомился с «Робинзоном Крузо».  Дальше – «Без семьи», «Оливер Твист», «Давид Копперфильд»…  И пошло – поехало! После мушкетеров Вера переключала меня на рассказы Чехова, поэмы и прозу Пушкина, затем – на Джерома и О.Генри.  Мне было трудно читать. Трудно было сидеть или лежать за книжкой, а не носиться, сломя голову. Но с другой стороны, не хотелось огорчать Веру, мне хотелось ей угодить, получать от нее похвалу, ну и.… Ну, нравилась она мне!! Вера могла вертеть мною как угодно, я только рад был вертеться. Счастлив был!

 Конечно, я норовил читать по диагонали, меня интересовали действие, поступки и результаты, а всякие авторские суждения и описания природы я спокойно пропускал. Вера быстро меня раскусила, но отчитывать не стала. Она меня никогда не отчитывала, как делают все взрослые. Она смеялась и  спрашивала: «Хочешь знать, почему так нельзя поступать?» И, когда я радостно  соглашался, она просто все мне доходчиво объясняла. И чем дольше мы общались, тем с большим интересом и пониманием я слушал ее объяснения. В случае с книгами, Вера мою манеру чтения проиллюстрировала. Буквально. Она взяла один из моих рисунков с танком и самолетами, стерла у танка колесо меж гусениц, а у самолета убрала крыло. Потом спрашивает: «То, что я стерла – важно для танка и самолета? Они могут так работать? Нет! Вот когда ты в книге пропускаешь что-то, ты в ней делаешь такие же дырки. А вдруг там у писателя самое важное? Ну, ладно, про танки и самолеты ты все знаешь и можешь сам дорисовать новое колесо. А вот тут?». Она показала мне свой рисунок, на котором были люди в лесу. Все они удивленно смотрели в левый угол листа, а там ничего не было нарисовано. «Как ты думаешь, - спрашивает меня Вера – на что люди смотрят? Это им интересно? Важно? А тебе – Важно? Важно, говоришь? А я, дура, пропустила – не нарисовала! Ну, и как ты узнаешь, что там происходит? И это притом, что ты видишь картинку сразу всю, и сразу же понимаешь - там чего-то нет. А книгу ты не можешь прочитать всю сразу! И никогда не догадаешься, что в ней важно, а что можно пропустить. В книге все важно! Хороший писатель просто так ничего в книге не напишет и ничего не пропустит просто так. Лучше поэтому совсем не читать книгу, чем читать так, как ты!».

Не сразу, но убедила! Я до сих пор так читаю книги – от корки до корки. Или – не читаю, если с двух первых страниц понимаю, что не интересно мне это. Или – этот. Писатель.

Рисовать меня Вера тоже учила. Во-первых, она объяснила, что кроме танков и самолетов в жизни много другого интересного. Сама она любила рисовать людей, животных и лес. Но законы перспективы в живописи она мне объясняла, рисуя вместе со мной улицы или  даже целые города. Верхом премудрости для меня оказалось не столько освоить перспективу, сколько научиться изображать даль, уходящую вверх. Или – вниз. Особая проблема – отразить в воде то, что находится на берегу…

 Как у нее хватало на меня терпения?! Думаю, сейчас думаю - Вера знала, что у нее не будет детей, а ей, вероятно, очень хотелось – воспитывать, учить, тетехать.… В ту пору мне было достаточно рассуждений о  том, что к ней, кроме меня, почти никто и не ходил, я ревниво, специально за этим следил...

 Неспешно и без нажима, на литературных и житейских примерах, Вера как я сейчас понимаю, научала меня нравственности и мужскому поведению. Честь и честность. Отвага и храбрость. Предательство и компромисс. Сила и сила духа. Добро и доброта. Зло и подлость. Участие и равнодушие….  Я не только узнавал все эти новые слова, я усваивал все эти новые понятия. Во всяком случае, когда я был с ней, мне очень хотелось соответствовать этим ее понятиям о «настоящем человеке».

С Верой было интересно. Я просиживал у нее часами. Мы не всегда разговаривали: она могла делать что-то свое, а я – свое. Но быть рядом с ней всегда было приятно. Когда Вера начинала плохо дышать, в дверях появлялась ее мама и тихонько махала на меня руками. Я прощался и уходил, а Вера только тихо улыбалась.

Она всегда мерзла, ходила в шерстяных носках – даже летом, дома. У ее отца в мастерской был мощный электрический обогреватель. Отец  сам его сделал для просушки переплетенных книг. Но обогреватель стоял в Вериной комнате. А все равно руки у нее были  прохладными. Очень приятные, мягкие, осторожные. Иногда Вера меня стригла этими своими рукам. Потрясающее ощущение! И результат – тоже! Сама она никогда не стриглась, наверное: ее густые, серые волосы  были почти до колен. Русые, так она говорила.

Еще у Веры было три собственных книги – отец ей сделал. В первой – большой – она хранила самые удачные свои рисунки. Я много раз рассматривал эту книгу. Особое удовольствие мне доставляло лицезреть свой портрет в собрании этих красивых картинок. Во второй – поменьше – Вера записывала свои «наблюдения и мысли». Эта книга была заполнена, и Вера в ту пору начинала уже третью – такую же. Эти книги она мне не давала. Не потому что в них было что-то секретное. Вера объяснила мне разницу между секретом, тайной и личными записями, и я больше не настаивал…  Но мне тоже захотелось вести книгу с личными мыслями. Верин отец сделал мне красивую, толстую книгу, а Вера оформила первую страницу: «Для рисунков и записей». Я помещал туда свои рисунки и мысли. Рисунков было больше.… Когда мы с мамой перебрались на Дальний восток, книгу эту я оставил на сохранение тетке, а та куда-то ее задевала при своем переезде. Жаль. Интересно было бы сегодня познакомиться со своими мыслями….

А еще мы с Верой часто пели. Помимо общего для нас с ней репертуара, выученного благодаря черной радио-тарелке, Вера знала множество народных песен – русских и украинских. Вот их мы в основном и пели дуэтом. Поначалу на наш дуэт в панике сбегались Верины родители. Но со временем Вера объяснила мне, что песни нельзя орать. Я-то искренне думал, что чем громче, тем лучше, а орать у меня было чем. Вера научила меня «не мешать душе выговориться в песне». Потому что, когда человек говорит, то это именно он и говорит, а когда «человек поет, это его душа разговаривает»….

А однажды мы с Верой, ее отцом и мамой пошли в театр! Я не знал, что это такое, согласился посмотреть только потому, что Вера пригласила. А она любила театр, но бывала там реже, чем ей хотелось бы. В то воскресенье с утра мы еще не были уверены, что действительно пойдем в театр. Но Вера сказала, что она справится, и мы все медленно прогулялись по городу до театра, неспешно устроились в зале, Вера «придышалась» к новому помещению, и спектакль начался! Это был «Вий».

Гоголя к тому времени я знал достаточно хорошо, потому что любил у него все. Но то, что я увидел, было чистым чудом!  Я представить себе не мог такую потрясательную, глубокую разницу между чтением и смотрением! По дороге из театра родители Веры больше приглядывали за мной, чем за ней…  Я выбросил тормоза и  «съехал с катушек». Меня швырнуло вразнос!  Я кое-как  простился с Вериной семьей, и помчался домой на четвертый этаж – «доигрывать Вия»! Перевернув все в доме, я немного притомился и – главное – проголодался, что позволило моей ошарашенной маме отвлечь меня котлетами и отчасти успокоить компотом…

Понятно, что после этого знаменательного (сейчас я бы сказал – судьбоносного) события мы с Верой стали читать Шекспира по ролям, а потом и разыгрывать спектакли у нее дома – к ужасу и восхищению ее тихих родителей. Когда Вера уставала от этих игр, я переносил театр во двор, где наша разношерстная детская команда давала свободным  от дежурства милиционерам немудреные  представления по мотивам детского фольклора того времени: «У барыни пирог с перцем», «Что мы имеем с гуся?» и так далее, и тому подобное…

Так, благодаря Вере, я подхватил этот коварный театральный вирус, который много лет спустя, явил себя во всей своей разрушительной силе и определил, «кем работать мне тогда, чем заниматься…».

Точно помню - было в нашей компании на подхвате еще трое чьих-то   банковских ребятишек, но это все, что я про них запомнил.… А основное ядро – я, Эдька,  Петро, Сережка с братом да близняшки – развлекались, как умели, в пределах двора под присмотром милиции, ну, и родителей, которые, работая, всегда могли подойти к окну, нащупать глазом свое чадо и успокоиться. Если кому-то из родителей надо было, чтоб дите вышло на улицу, родитель звонил милиционеру на воротах по местному телефону, и тогда – калитка в воротах для ребенка открывалась. Однако толкаться целыми днями во дворе, безвылазно иногда было тоскливо…

 Всей компанией выбраться за ворота можно было только в единственном случае - если мы шли «работать», так это у нас с милиционерами называлось. Часть милиционеров играла в эту игру, часть – нет. Мы дожидались, когда на пост заступит «свой» милиционер, быстро договаривались, и смывались. На час. Обязательно после обеда в банке. Ворота со двора выходили на ближайшую к банку улицу – центральную, пешеходную, с тремя кинотеатрами, пятью ресторанами и множеством магазинов. Народ праздно дефилировал в обе стороны и поперек, молодые мамаши выгуливали своих младенцев, кто на руках, а кто уже и на поводке –  детских колясок в ту пору почти не было. Вот на этой шикарной улице мы и «работали», деньги клянчили – попрошайничали…

Работали мы на общий котел, но каждый промышлял по-своему. Петро строил жалобную рожу, немного приседал почему-то и просил «копеечку на хлебушек». Ему подавали редко и понемногу, но при подсчете, он почти всегда занимал второе место сразу после меня. Конечно, он поворовывал. Мы все это знали, но я ни разу не видел, как он это делает. Наверное, он нас стеснялся и воровал, когда мы его не видели… 

Мамины подруги и просто женщины из банка часто называли меня «светлым ангелом», я это не раз слышал. Наверное, поэтому я выбирал в толпе женщин среднего возраста, хорошо одетых, в шляпках, с вуалетками, без мужчин, без детей, запрокидывал к ним свою «круглую мордашку» в крупных веснушках, якобы смущенно теребил свои светло-рыжие «локоны», и твердо глядя им в лицо своими «пронзительно-синими глазищами», проникновенно и внятно произносил: «Извините, пожалуйста, если Вам не трудно, одолжите мне немного денег. Мне, правда, это очень нужно…». И потом всегда благодарил за подаяние. Подавали мне хорошо.

Серега ничего не просил. Он всегда занимал одну и ту же позицию у кондитерского магазина, рядом с водосточной трубой. Аркашка обнимал его со спины и молча таращился на клиентов из-под Серегиной подмышки. Серега, тоже молча, как палку, совал руку прохожему и, если туда ничего не попадало, совал следующему. Собирал он мало, но мы на него не сердились, потому что вместо денег ему давали конфет и пряников предостаточно. Вернее, не ему, а Аркашке. Интересно, что братьям Саенкам  никогда и в головы не приходило, съесть что-нибудь до конца «работы». Сласти делились потом – поровну на всех членов бригады. 

Одарка с Софией собирали меньше всех. Ростом они были повыше нас, да к тому же – толстые, ленивые и тупые, как Домна. Одеты всегда были кое-как, и вообще смахивали на цыганок.… А главное – совсем не старались! Шлялись, нога за ногу, пялились на витрины, или на себя в витринах, глазели на молодых мам и глупо хихикали друг дружке в плечо. А когда приходила пора подсчитывать деньги, половину умудрялись спрятать. Но Петро из них все выколачивал до копейки. Он не церемонился. Обыскав каждую, он стряхивал найденную мелочь в общую кучу, подставлял грязную ладошку и орал: «Плюй деньги сюда, сука! А то щас ты ими у меня подавишься!». Ну, суки и плевали, конечно.… После этого Петро дополнительно проверял рот у каждой и успокаивался. Впрочем, они на него никогда не обижались, и не ссорились с нами. Думаю, им просто лень было ссориться.

Эдька денег никогда не просил, хотя ходил с нами «на работу» почти постоянно. У него были свои обязанности, которые он сам себе и придумал. Пока мы попрошайничали, он стоял на углу банка и зорко следил за центральным входом. Если вдруг из банка  выходил служащий – они все были в красивой зеленой форме, что мужчины, что женщины – выходил и направлялся в нашу сторону, Эдька мчался к нам, и мы по его команде прятались за рекламную тумбу. То есть, Эдька стоял на стреме. Но не только. После «работы» именно он пересчитывал собранные деньги, быстро что-то в уме прикидывал, думаю, усреднял долю каждого, и вносил свой пай. Доставал из кармана собственные деньги и ссыпал в общую кучу!! Вот такой он был! Ну, правда, у него и денежки водились в отличие от нас.… Далее мы отсчитывали и прятали в отдельный карман два рубля милиционеру – плату за часовую свободу, а на оставшиеся деньги быстро докупали себе сладостей и покупали пистоны. Дома, во дворе, мы честно делили добытое, и каждый поступал со своей долей, как хотел. Близняшки с кем-нибудь из нас менялись  пистонами на пряники и конфеты и несли Домне, которая и съедала большую их часть.

Пистолет был только у Эдьки, и пока он отстреливал свои пистоны, мы чиркали наши об стену или хлопали их камнем на асфальте – получалось тоже вполне громко. Потом пистолет переходил к нам – по очереди – и если пистоны еще оставались, каждый мог насладиться пальбой от души!

 Сладости мы старались уничтожить до возвращения по домам, это понятно. Впрочем, подозреваю, что Сережка оставлял часть еды для матери. А я иногда относил конфеты Вере….

Ну, конечно, была Вера… Вера – это моя личная, ничья, а только моя подруга!!! Жила она между первым и вторым этажами  в самом углу двора,  в квартиру  можно было попасть по лестнице, которая прямо от асфальта  тянулась к их входной двери. Это было удобно – всегда можно было улучить момент и нырнуть в этот тесный закуток двора, чтоб никто не видел. К ней никто не ходил, кроме меня. Вере было лет восемнадцать-девятнадцать. Она была очень большая, очень красивая, очень умная и очень больная – у нее был порок сердца.  Она отлично закончила школу, хотя ходила туда редко, не работала по болезни, а занималась своими делами дома у окна, из  которого только и видно было, что соседнюю стенку. Во двор Вера  почти не выходила. Изредка выбиралась на свою лестницу, садилась на скамеечку, ей отец смастерил, и тихо улыбалась. Вот вся семья ее была тихой. Родители говорили еле слышно, ходили осторожно.  Я думал, что это от возраста, они, и правда, выглядели совсем старыми, но они просто не хотели ничем волновать «свою девочку».… Жили ее ритмами. А, между прочим, она много успевала. Очень неплохо рисовала, работала и с маслом, и с акварелью, вышивала – шнурочком, гладью и крестиком, вязала. Именно она научила меня вышивать, вязать шарфики,  рисовать…

С Верой меня познакомил ее отец. Он работал в банке переплетчиком, столяром, токарем и слесарем одновременно. Его мастерская тоже была во дворе рядом с их квартирой. То есть, это была одна квартира, но с двумя выходами во двор. Так что практически Верин папа работал дома. Банковские документы в пачках ему всегда приносили два милиционера, а от него уносили толстые готовые книги. Переплетная меня манила – своими запахами клея, металла, масла, дерева, жужжанием станков и шипением стружки. Однажды я тихо пробрался туда, и долго стоял у двери, наблюдая за всем, что там происходило. Я думал, что Верин папа меня не видел. Но спустя полчаса он поставил разогревать клей и, не оборачиваясь, сказал: «Закрой дверь – дует». Так я остался, а потом – зачастил, а потом мы с ним  познакомились и подружились. И только потом-потом меня представили Вере…

Несколько мистики в светлой воде…

 На мой вкус, мистика – это редкий вздор чистой воды, несмотря на работы двойки-тройки писателей - мастеров  жанра. Что касается кино об этом самом, то в те редкие моменты, когда я на эти фильмы нарываюсь, я от души веселюсь, мне «с них смешно», и от души же скучаю, то есть всяко быстро выключаю телик, потому что смех без причины – это уже ни в какие ворота…

     А между тем, несмотря на это, я могу насчитать в своей жизни несколько ситуаций, понять и объяснить которые я не в силах до сих пор, и свойственный мне (так я думаю) рационализм не помогает ничуть. А равно и скептицизм. А равно и юмор. Вот чертовщина!

Начать, вероятно, следует в хронологическом порядке поступлений необъяснимого, прямо с нежного детства. И вовсе не потому, что в детстве полно всякого непонятного, или потому, что дети вообще склонны купаться в фольклорных страшилках. То, о чем я собираюсь рассказать, принципиально отличается от привычного тогда и смешного сейчас восторженного детского самозапугивания. Первое прикосновение к мистике случилось, когда мне было лет шесть-семь.

Моя мама работала в госбанке, и жили мы там же – при банке, на четвертом этаже. Я, мама и ее сестра. А ниже проживали тоже разные - сплошь служащие  банка, на втором этаже - сам управляющий  с семьей, у них была четырех комнатная квартира с ванной. Правда, воды горячей не было. Но зато во всех квартирах, на кухнях, стояли хитрые печи, в которые были вмурованы шастиведерные котлы. Вот в них вода и нагревалась и по нуждам расходовалась: кому на помывку, кому на постирушку.… У нас ванной не было. Зато был свой чулан, и почти свой чердак. Прямо из кухни через массивную дверь можно было попасть на часть общебанковского чердака, а уж там было чем заняться! Мы с банковской детворой так и делали в дурную погоду. И поскольку чердак был только у меня, я среди ребятни пользовался серьезным авторитетом. Ребят было не очень много, и потому что еще не успели нарожать после войны, и потому что чужих детей к нам во двор не пускали. Только своих – банковских. Ворота во двор и центральный вход в банк, и внутри банка – какие то помещения, охраняли милиционеры!  Поэтому, обретаясь в запертом дворе, да еще и под охраной, мы особенно и не нуждались в родительском пригляде, а родителям и некогда было – работали все. У всех нас. У кого были. Родители. Ну, по одному-то было все-таки у каждого. А вот милиционеров как раз было много. Охрана неслась круглосуточно, посменно, поэтому на первом этаже дома, вернее – в полуподвале, у милиции была дежурка, очень такая просторная. В одной комнате они спали - вчетвером или вшестером, другая команда – в это время дежурила на постах, а еще человек шесть, во второй комнате обычно ели, пили самогонку, играли в карты, словом – бодрствовали. Была еще одна комната, куда меня никогда не пускали. Однако мой дружбан - Петро Криштанович, чья огромная семья жила в полуподвале напротив милицейской дежурки, - рассказывал нам, что там ночью «живут разные тетки, которых добрые милиционеры пускают ночевать». Это была тайная комната, и тетки были тайные. «Потому что если бы начальство узнало, то добрых милиционеров сразу бы уволили. Кому нужны добрые милиционеры?».

У Криштановичей детей было больше всего. Младшим был Иосиф, около четырех лет ему было. Мы все его боялись. Нам казалось, что такое имя могло быть только у Сталина, и этот самозванец внушал нам трепет, а кроме того, он почти не умел разговаривать и играл всегда один во что-то свое, непонятное... Петро –  старше меня на год, был ворюга, поэтому к нам домой ему было нельзя ни ногой. А значит, и на чердак. Красть у нас было нечего, но мама очень боялась, что я перейму его воровские навыки. Но с ним запросто можно было дружить во дворе и на улице, где он много чего находил  – то рубль, то ножик, то кулек конфет… Жутко глазастый был, но не жадный. Потом шел Василь, лет девяти, но он недолго был, как-то по  весне провалился под лед и утонул в реке. Потом двойняшки – Одарка и София, лет по десять каждой, потом Орест… Ему было лет четырнадцать, он уже помогал отцу в работе и с нами не водился. Сам Криштанович работал в банке дворником, а его жена – уборщицей. А еще у них была Домна – совсем здоровая, ленивая бабища о пятнадцати годов. Это она рассказала Петру про «тайную комнату», потому что милиционеры иногда днем ее туда пускали – посмотреть, как и что там.… С нами Домка не играла никогда, просто сидела на солнышке, отдыхала и толстела как на дрожжах, а когда у Криштановичей опять родился сын, то Домна сидела во дворе с ним, а к нам подходила, если вдруг что-то съедобное кто-нибудь из дома выносил. Петро нового мальчишку называл братом, а Домна – почему-то "сынкой". Смешные они были со своими несложными хитростями.

Иногда Петро звал меня к ним на обед. У них всегда на обед была мамалыга, но всегда страшно вкусная. Мы все садились за большой стол, мама Петра разрезала суровой ниткой огромную эту мамалыгу на здоровенные скибки и всем нам раздавала. А мы ее наворачивали! Когда с луком, когда с картохами. Иногда сахаром посыпали.  Очень редко к ним из деревни приезжала родственница, привозила сметаны и молока. Вот тогда начинался Пир! Мамалыга, сверху сметана, еще сверху – соль и – ах!!

А еще подсолнечную макуху привозила!!…

Но были и еще разные дети.

На третьем этаже в неизмеримой по габаритам комнате жили Саенки. То есть, не все. Отец у них сидел в тюрьме, мама что-то делала в банке, а Серега и Аркадий вечно слонялись по комнате. Сережке было пять-шесть лет, во двор он выходил не всегда - нянькал Аркадия, который мало что умел.  Серега  таскал его повсюду за собой, а нам это не всегда было удобно. Ну, например, когда мы с моего чердака лазили на крышу.…

 У Саенков  была маленькая кухня с печкой и больше ничего: две кровати и один  шкаф, а туалет и умывальник находились в коридоре на лестнице. Зато у них в этой комнате была лепнина по всему потолку и было четыре высоченных окна. И балкон во все эти окна! И мы всем двором с этого балкона по праздникам смотрели на демонстрацию. А когда праздников не было, играли у них дома в футбол. Саенки был очень бедными, еще беднее, чем Криштановичи, Серега вечно ходил голодный, но никогда не просил поесть. Аркашка тоже не просил. Он подходил к каждому, утыкался в него лицом и  молча прижимался, хотя разговаривать уже умел. Когда у нас, у ребят, что-то было, мы всегда начинали дележку еды с них. А однажды Сережкин отец отсидел - таки и вышел из тюрьмы, и там ему за это дали килограмм сахару,  килограмм конфет и бутылку вина. Отец с Аркашкой и мамой сели праздновать, а Сережка вынес все конфеты во двор и всех угостил. Здорово было!

Рядом с Сережкиной была еще одна квартира, в ней жил Мишка Маленький со своей матерью. Это у него была такая фамилия. Сам-то он был верзилой, да и  взрослым почти. А окно у них  выходило во двор, не в тот, где мы всегда играли, а в другой, в колодец. В этот двор не было никакого хода! Можно было туда пробраться через окно под лестницей на первом этаже, если гвозди повыдергивать из рамы, и стекло вытащить. Мы туда лазили часто. Там был наш тайный от взрослых штаб!

 Этот двор был ничей, никому не нужный, а потому его не асфальтировали. И там всегда много разного росло, что можно было есть. Какие-то сладкие корешки, ягоды, иногда картошка, но больше всего росло маков. А когда мак уже созревал, мы лазили за ним. Так вот, у Мишки, то есть, у его матери однажды взорвался примус на кухне, и начался пожар,  мать загорелась, испугалась и выпрыгнула через окно в этот двор. С третьего этажа! И ее долго не могли спасти оттуда. Она вся поломалась и не могла за веревку  хорошо держаться, чтоб ее подняли, падала все время.  Понятно, что ее, в конце концов, вытащили через окно под лестницей, которым мы всегда пользовались.…Ну, она потом поправилась, стала инвалидом, но из банка не ушла. То есть, она  не ходила на работу, а Мишка ей приносил всякие бумаги из банка, и она работала на дому. А Мишка ей помогал.

Так что, естественно, Мишка не в счет. Правда, он иногда, очень редко, выходил к нам во двор со своим маленьким мячом, и мы знали, что теперь будем играть в «Круг за круг». Мишка одни играл против нас всех и выигрывал часто. А когда выигрывал, то уходил и мяч забирал. И совсем уже редко он выносил  и дарил нам свои старые авиамодели. Показывал, как надо запускать, и убегал опять. Надолго.

 Эдька и Наташка – это дети управляющего банком. Наташку я почти не знал, потому что редко видел. Она была отличница, училась играть на рояле и нос задирала без меры и причины. Когда я приходил к Эдьке в гости, она запирала дверь в свою комнату и стучала по клавишам. Ну, не нравилась ей моя компания, то есть, лично я. А Эдька – у него тоже была своя комната! - был нормальным мальчишкой, моим ровесником, и никогда не важничал. Правда, он всегда был очень чисто и нарядно одет и поэтому играл с нами не во все игры подряд, а только в безопасные для его одежды.

Точно помню - было в нашей компании на подхвате еще трое чьих-то   банковских ребятишек, но это все, что я про них запомнил…

Вот.… Притомился я что-то… Дальше – в другой раз. И до мистики непременно доберемся.

Раб выдавливается по капле. Капля убивает лошадь. Врач – не лошадь – цветы не ест. Дети – цветы жизни. Прожить ее надо так, чтобы не было… Жизнь прожить – не поле перейти. О. Поле, поле! Кто тебя усеял мертвыми костями? Приходили гости, поглодали кости. Незваный гость – хуже татарина. Или – лучше… Нам – татарам – все равно, лишь бы с ног валило…  В ногах правды нет, но правды нет и выше. Правда – хорошо, а счастье – лучше. Не было бы счастья, да несчастье помогло. Несчастлив сам, помоги товарищу. Пеший конному не гусь. Гуси Рим спасли. Все дороги ведут в Рим. Благими намерениями вымощены дороги в ад. Гори – гори ясно, чтобы не погасло!… Колокольчики звенят! По ком звонит…? Не звонит, не стреляет, не правит. Кто, стреляя в пятку, попадает в нос? Держи нос по ветру, а хвост – пистолетом. Хвост – всему голова! Не болит голова у дятла. Дрозд – птица певчая. Курица – не птица. О, женщины! Ничтожество – вам имя.…  Каждому - по имени, корове – по вымени. Ласковое теля двух маток сосет. До последней капли. Раб выдавливается по капле...

 Каданс!!!

С этого места любой желающий может попробовать дальше…

     А вот взрослым - совсем наоборот!

    Если спички покупаешь. выклянчиваешь, уводишь со столов или с подоконников, и при этом совершенно ими не пользоваешься, то кто ты после этого? Правильно - хоббит! А ежели не пользоваешься по прямому назначению, то что для тебя спички? Верно - игрушки! То есть - коллекция. И вот она лежит, упакованная в дипломат, кушать не просит, не настаивает даже, чтоб ты ею любовался, а ты и не любуешься... Однако как только на горизонте засветит новая коробочка, упаковочка, пачечка, которых у тебя нет, ты уже не можешь не купить, не можешь не украсть, не выпросить... Потому что охота (охобби) пуще неволи...




      Коллекция зажигалок, конечно, функциональнее. Скажем, куришь ты у компа, а рядом - слева и справа - около шести разных зажигалок. По очереди, или под настроение выбираешь из них - закуриваешь... Вышел на кухню, в соображении, чего бы покушать, а там тоже около пяти разных зажигалочек... Так и живешь, зажигаючи. А надоело тебе именно это твое окружение, залезаешь в коллекцию и востребоваешь из нее, что тебе по душе именно сейчас. А спички?  Ну, мусор после них, думай, куда запихнуть сгоревшую.... Или вот еще - убыают они безвозвратно из коробков, если их зажигать. Жалко. Коллекция-то своя...




        Так, без дела, лежит это пожароопасное богатство, не горит, слава Богу, но душу греет.

     И вот эта его часть тоже греет душу:




      И эта хорошо греет:




    Ну, и следом...





       И напоследок:


     Вот что интересно: Все эти маленькие штучки, призванные согревать тело и душу, призванные светить всегда, светить везде, прозябавшие бесконечно долго в дипломате, наконец сами увидели свет! Зесь и сегодня.
 Искренне ваш - Николаев.

PS:
     Тому, кто не в курсе - картинки можно увеличить. Надо по картинке кликнуть, а потом - еще раз. :-))
 

    Соответственно, хоббиты - это существа, не оборившие (или не оборявшие вовсе) свои страсти. Лично у нас страстей этих много, ан не выносить же их все за порог... Посему представим на свсеобщее обозрение, обсуждение и зависть всего две страстишки. Первая направлена на зажигалки, собранные в разное время и в разных местах мира. Оне все - работают! Часть - газовая, часть - бензиновая. Некоторые из них - полифункциональны: то с ножичками, то с фонариками, то одновременно...
    В экспозицию не вошли разовые зажигалки, которые, честно говоря, предметом страсти служить не могут, ан попали в коллекцию токмо из уважения к ихнему дизайну.

Здесь следующая пайка впечатлений... Жаль что пощелкать и позажигать все выложенное невозможно, но вообразить-то - запросто?



     Движемся далее:



И в другорядь:




      Необоримое хобби за номером два связано с ножами, и в выложенной коллекции есть ножи возрастом более сотни лет, есть авторские, есть и более современные, любимые за техническое воплощение нестандартной инженерной мысли, есть ножи с биографией- понятно, с печальной...

Есть просто красивые, просто удобные, а есть и просто забавные...

Движемся далее и по мере движения далее -балдеем. Кому не интересно - пошли вон. Зачем мучаться?!

Ну, тут еще....

 и тут....

и вот здеся:

Вот... И значит, теперь, дорогие наши, вы знаете, чего нам следовает дарить по случаю или без повода. А поглядев внимательно на картинки, всякий умный сообразит, чего дарить не надо, дабы не множить число дубелей....

Искренне ваш... - сами знаете.




 

Воскресным утром.

Двиствительно, мы совершенно искренне, глубоко признательны всем, сполна, единодушно и смело откликнувшимся на наш незамысловатый вопрос(см. выше, то бишь, ниже...). Столь доброе к нам отношение читателей дает нам некоторые основания обратиться к ним с еще одной задачкой, вставшей на нашем пути к совершенству..    

    Задачка такова:
Есть некое условное государство. В нем, естесственно, существует некое законотворчество,реализуемое в некоем объеме законопроектов. Ровно половина этих проектов полезна обществу (развивает, улучшает, гармонизирует и т.д.). Вторая половина проектов - наносит обществу ущерб (тормозит, ухудшает,усугубляет и пр.)... Все они попадают в некий центр "принятия решений", где совешенно равным образом делятся на три группы. В каждой группе всегда оказывается равное количество позитивных и негативных проектов. Первая группа проектов утверждается в качестве законов вне зависимости от содержания (позитивного или негативного) и реально регулирует жизнь общества. Вторая группа проектов отвергается вне зависимости от их знака (+ или -)и, следовательно, на жизнь общества не влияет. Решение по третьей группе законопроектов откладывается (не принимается) и они возвращаются в общую кучу законопроектов, где на общих основаниях опять участвуют в описанной процедуре. Процедура не прерывается...
     Вопрос:

Что происходит с обществом? Позитивное развитие? Деградация? Стагнация?

Всякое мнение надо обосновать.

Спасибо.
 Искренне - ваш.

Мы отправляемся в народ отнюдь не за тем, чтобы, подобно Льву Николаевичу, опроститься. Мы - в народ - за его, недостающей нам, народной мудростью...
      Если у людей, как правило - лицо, если у животных, чаще всего - морда, то что у рыб? А у птиц?
       Кто что про это знает?
       Кто что про это думает?

С надеждой и уважением - искренне ваш.
 

    Тунис. Ах - солнце!! Ах - море!!! Фи - песок...

И - обратно!!!
 

Остап  Ибрагимович нервно курит ногти…

Вот и наступило на нас лето со своими отпусками и ремонтами.… Пока мой отпуск  зреет в недрах отдела кадров, решил я заняться ремонтом окон. Окна большие, старые, деревянные… Лет 15 назад я привел окна в порядок, ласково восстановив все ихние, милые моему сердцу, деревяхи. За это время кто только не предлагал мне заменить дерево на пластик, мол, надежно, выгодно, удобно и модно. А я их всех посылал, ибо люблю дерево и доверяю ему.

Однако за 15-летний срок мои окна подустали бороться с непогодой и погодой, запросили шпатлевки, краски, грунтовки… Ремонта, словом… Я и сам подустал за это время, настолько, что решил уже не лично напрягаться, а кого-то нанять на сей ремонт. Ага.… Как бы не так! Не тут то было! Две недели я сидел в Интернете и на телефоне одновременно, обнаружил пропасть фирм, производящих ЛЮБОЙ ремонт, в том числе ЛЮБОЙ РЕМОНТ ЛЮБЫХ ОКОН, но ни одна из них не взялась за мои. Зато они все дружно, как сговорившись, предлагали мне поставить пластиковые стеклопакеты любой конфигурации – быстро, выгодно, надежно… Как же, как же, помним и ненавидим…

И вот тут, обратите свое внимание! – тут впервые за всю мою жизнь государство подумало обо мне (ну, призыв в Армию вспоминать ему не станем…). Оно, то есть чиновники, оне, значит, постановили буквально вчера – все пластиковые окна в городах снять и восстановить родные, встроенные при рождении домов! Потому как эти новые технологии токо портят фасады домов, да еще и в разноголосицу портят. Может оно и правильно, ну, двиствительно, негоже так в разноголосицу портить облик наших, во всех других отношениях, прекрасных городов. Настолько прекрасных, что только пластиковые окна их и уродовають.

Но у меня, поскольку я как раз оказался в теме, сразу возник вопрос – А кто будет восстанавливать-то? Столько фирм, специализирующихся на запрещенных теперь окнах – они что? – перепрофилироваться будут, или прямо по миру пойдут? Производства, поставщики, куча людей при деле, при зарплатах – их куда? Первые десять мудрецов, приславших ответ, не выходящий за рамки трех букв, получат от нас приз. Чиновники, они, суки, - молодцы! Первое – загубят на хрен этот сектор малого и среднего бизнеса. На месте загубленного, создадут – за огромные деньги – бизнес по деревянным окнам. Дело это долгое – созидание – повторяю, долгое это дело - созидание, потому что деньги надо отымать до последней копейки, а посему – есть у чиновников время, не спеша разобраться с нарушителями прекрасных обликов фасадов! Их – этих нарушителей – не счесть! Они же не знали, что нарушают там чего-то. Закон об их нарушении вышел токо вчера.… И что с того, что закон не имеет обратной силы?! Я вам больше скажу – закон для чиновников не имеет никакой силы! Они его в гробу видали. И не раз!

Итак, целая армия специально натасканных чиновников будет прогуливаться по прекрасным улицам наших городов и…. « Я люблю под окнами мечтать… Я могу, как книгу, их читать…». Что ни окно, то отдельная чековая книжка.… Приходят чиновники к Васе, который 10 лет назад хотел, как лучше, чтоб комфортно, там, красиво, тепло… Он потратился, претерпел ремонт, грязь, затраты нервов и силов, он уже 10 лет тихо радовается на свои окна.…  А ему чиновники говорят: «А, ну, Вась – нарушитель нашего закона,- слазь, ломай все к едрене Фене!!!! А не то - !!!!».  А что - не то? Да, штраф, дурилка! Денежка, денежка, клавиши-ступеньки, денежка, денежка – солнышко на стенке….

Штраф – само собой, куда ж без него…  А дальше – так: Либо Вася демонтирует свой, ставший родным, пластик (денежка, денежка) и попробует взамен поставить дерево (денежка, денежка), только кто ж ему поставит в ближайшие три года? См. выше мои мытарства. Тут еще есть одна интересная технологическая фишка: Когда деревянные окна меняют, то из дома выламывают деревянную, а в старых домах – бревенчатую, коробку. Вместо нее напенивают какую-то гадость. Пластик и тепло эта пенная гадость держит, а вот дерево держать – не потянет. Значит, деревянные коробки, внедряем на прежнее, порядком изгаженное место (деньги, деньги). Ну, ладно, допустим, Вася на все это решился и даже наскреб где-то в глубинах кризиса потребные деньги.… Но у Васи три окна по фасаду его 10-этажного дома, а остальные пенсионерки и помыслить не могут о такой РЕреставрации. Дом от этого станет красивше? До Васиного решения он был такой ровненько окнооднообразный пластикового формата. А теперь?

Возникает естественный вопрос, а какая от всей этой кутерьмы выгода чиновникам? А никакой! Это ведь прелюдия… Придурки –Васи найдутся, и от их овечьего послушания - чиновникам никакой выгоды, это правда. Правда и то, что чиновники и не рассчитывают на поголовное послушание. Рассчитывают оне на непослушание. Человек,  не желающий или не имеющий, ищет выход. Кто-то начинает качать права…. Хи-хи-с… (деньги, деньги). Кто-то начинает искать выход. А чего его искать? Он есть! Надо согласовать сделанные когда-то перестроечные работы. Делов-то! Собрать всего 14 документов (деньга х 14), получить разрешение, то есть узаконение (деньжищи-дружищи) факта переделки окон – и вся недолга! Если кто-то из вас, дорогие мои, думает, что эти 14 документов уже готовы, и все они находятся в одном месте, и вас только ждут, чтобы вручить вам это узаконение, то я не знаю, кто вы после этого, и на какой стране живете. Может быть, вы знаете?

Но, конечно, самое смешное во всей этой истории это то, что, согласовав переделку окон, никому уже не надо заботиться о благообразии фасадов городских домов. То есть, все можно оставить, как оно сегодня есть, но – за бабки!

Чтимый мною Остап  Ибрагимович, который чтил уголовный кодекс, по сравнению с нашими чиновниками, пацан обоссаный – он знал всего лишь 400 честных способов отъема денег у сограждан, а наши бюрократы и законники переплюнули его в разы. Обидно  за оплеванного в разы Осю и за державу обидно.… Так и хочется возопить – кто же этих ублюдков выбрал на нашу голову?

Парижане – инвалиды и бомжи.

Нас уже приучили не доверять заголовкам. Эти этикетки к информационным банкам ( кто захочет, оценит тонкую штучку) давно не отражают содержимое, идущее вослед. Вот и нашу заяву не стоит воспринимать так, будто все парижане сплошь – инвалиды и бомжи. Отнюдь не все. Но и тех, и других – много. То есть, заметно много. У нас, на Руси – тоже много, ан – незаметно. Потому что наши отечественные инвалиды вынуждены годами сидеть по домам, ибо вне дома для них ничего не предусмотрено. Как, впрочем, и дома… Парижские инвалиды тусуются в Париже со всеми удобствами – пандусы, подъемники, лифты, - но главное, с полным доброжелательством и понимаем остальных – не инвалидов.

Среди бела дня, без всякого объявления войны, к кафешке, в коей мы перекусывали, подкатыает геронтологически запущенная, но весьма бодрая инвалидка на супер-пупер технологической коляске, обвешанная авоськами и пакетами, уютно располагается за столиком, водружает свою искусственную ногу на соседний стул, делает заказ и – кайфует на все деньги. И все это в порядке вещей. Ихних, французских вещей… В другом месте, в другой час, к кафе подгребает мужик о 70 лет – в носе у него трубки, которые тянутся по  плечам через адаптер-манометр к кислородному баллону в изячнои синем замшевом чехле, висящем на поясе. Мужик достает сигаррилу, закуривает, здоровается с корешом (без баллона), трендит о погоде, о бабах… Потом они оба устраиваются за столиком, заказывают винца, и – кайфуют. В порядке вещей. Они тут кажный Божий день так, и их тут любят. Я видел, как  к  Гранд-Опера подкатила на такси супер – престарелая мадама на абсолютно несгибаемых ногах, но в прическе, макияже и брюликах, и ее бережно повели немолодые родственники по знаменитым ступеням театра – вверх, на спектакль. А которые на колясках, так те – сами.  В известном барахольном магазине под названием (счас совру) Ля Файет, на 6 этаже (!), я столкнулся с тучной, уже прилично отоваренной, инвалидкой на коляске, азартно выбиравшей себе шляпку, мать ее (шляпку) так!

Почему это так бросается в глаза? Потому что наши многочисленные инвалиды – бессрочные узники своего инвалидства. Их никто не держит за людей. Нам странно и неприятно – чужая беда заразна - видеть инвалида на улице, в обществе, нам спокойней, когда они гниют в своих затворах. Парижане, французы не сочувствуют сентиментально своим инвалидам, они просто держат их за нормальных людей, и просто стараются практически облегчить их проблемы. О, святая простота!

 В Питере, в России, если инвалид на улице, то он попрошайка, он зарабатывает на демонстрации своего увечья, при этом отстегивает львиную долю подаяния тем, кто его крышует, привозит «на работу», плохо кормит, погано обихаживает и бьет. Мы это знаем, и потому подаем неохотно, через внутреннее сопротивление.

Попрошайки в Париже – тоже есть. Они опрятны, они неназойливы, они благодарны. Значительная часть попрошаек старается имитировать полезную деятельность –  торгуют чем-то, абсолютно ненужным, танцуют, играют на инструментах, показывают фокусы, устраивают всякого рода перфоменсы, эстетизируя парижское пространство в соответствии с ареалом своего нищенства. Наверняка, территории поделены, ну, как в свое время Россию поделили дети лейтенанта Шмидта. У Собора Парижской Богоматери подвизается псевдо Квазимодо. У Гранд Опера по несколько часов в день крутят брек-данс вполне пластичные темнокожие ребята. Оно и понятно – Опере не хватает некоторого подобия балета… Кто вовсе ничего не умеет, изображает из себя статую, иногда – оживающую… Эта попытка как-то «заработать», а не просто выпросить, вызывает уважение. А что может вызвать спящий на Невском бугай  свекольного цвета с картонкой у грязных ног «Подайте на бухло»?

 Вообще синих и свекольных бомжей в Париже не встретить, они при всех своих проблемах не пьют самопальную водяру и ацетон. Парижский клошар – обстоятелен, аккуратен, чист, от него ничем не пахнет. Он содержит себя и свое место – обычно постоянное – в порядке. Если бедолага и попивает, то лишь винцо в ближайшем кафе, где его знают и не обижают. По бедности они питаются всухомятку – чисбургерами и прочей быстрой едой, но после обеда убирают за собой, и потом – чистенькие на чистых матрасиках продолжают тихо себе сидеть на насиженных местах. Их никто не гоняет. На ночь, они постилают себе постель на теплых вентиляционных решетках, читают газеты в свете рекламных огней, общаются посредством мобильников с себе подобными, или еще Бог знает, с кем…

Почти при каждом бомже имеется мелкогабаритная дворняжка, разделяющая с ним его образ жизни и образ мысли. Это трогательно сближает бомжа с остальными парижанами, которые любят собак больше, чем детей. Собак в Париже очень много, но  не бездомных, все – при хозяевах. Именно поэтому Париж нельзя назвать абсолютно чистым городом. Хозяева часто не поспевают убирать за своими собаками. А вовремя освободить желудок, для француза, как и его французской собаки – дело святое…

Половина бомжей на своих местах обитания держат аккуратные таблички с извещением о том, что они, мол, больны СПИДом. Наверное это должно вызывать сочувствие и приток пожертвований. Не знаю… Не думаю, что они действительно так широко - через одного - больны. Наверное, это просто модно, как модно, скажем, у нас любого инвалида рядить в десантную униформу. Полагаю, что подлинный носитель СПИДа не долго протянул бы в антисанитарных условиях. То есть, в городе относительно чисто, и бомжы очень опрятны, но не стерильно же…

Так все-таки о чем разговор? Вот уж не о блеске и нищете, вот уж не о жутких контрастах ихнего капитализма, не о дворцах и хижинах, чума на  оба эти архитектурные стили дома! Речь – об терпимости и толерантности, о взаимном уважении, о соблюдении  всеми слоями населения некоторых общих принципов сосуществования. Ну, скажем, странный такой принцип, при котором собственное убожество, не воспринимается таковым, сопрягается с внутренним достоинством, а главное – не вызывает агрессивных претензий к тем, кто почему-то более благополучен сегодня. То есть, не порождает желания дать сытому по башке, отобрать и поделить тут же, не отходя от трупа… Не, французы, все-таки большие придурики. И , в рамках темы, право, хочется, чтоб это их свойство стало заразным.

Французы за едой.

Любят французы это самое дело – пожрать, знают толк, и потому не стесняются: едят много, почти всегда и где угодно, кроме дома. Да и зачем дома возиться, если кругом столько точек общепита – на любой вкус и карман. Мне говорили, что иногда они едят и дома, и даже приглашают гостей на еду… Чего только француз не соврет, чтоб хорошо выглядеть…

Ради благоприятного впечатления – ничего не жаль. Вот пример, не гастрономический, но показательный: Спрашиваешь у парижанина дорогу, он приветливо останавливается, интеллектуально морщит лоб, потом что-то там в мозгу у себя обнаруживает, и посылает тебя в другую сторону. Ему плевать на твои силы, ноги, время, ему главное – понравиться. Я специально, стоя у указателя нужной мне улицы, пытал 6 человек. Все шестеро, послали меня на все четыре стороны света. А будь у света больше сторон, послали бы на все шесть.

Но вернемся к еде. В магазинах всего полно для любой, самой обильной или изощренной, кухни. Бери – не хочу. Не хотит француз! Ну, разве отягощенная детьми и бедностью домохозяйка купит, как у нас принято, картошку, лук, свеклу, мясо, рыбу, горох, да мало ли… Настоящий француз вместо этого покупает все, что можно сразу, без приготовления, хорошо бы на улице, в сквере или метро, сожрать – от фисташек, до длиннющих чизбургергов. Фрукты выбираются аналогично. И даже овощи. Я видел, как милая девушка поедала в метро какой-то луковичный укроп. Пока ехали, сожрала с полкило. Странно, при таком  спросе, невостребованное мясо, рыба и прочие овощи имеют бодрый, свежий вид и ничем не пахнут.

Особенно это поражает на продуктовых рынках. Чистота, свежота, и - никаких запахов. То ли оно у них без запаха, то ли просто не гниет… Кстати, найти в Париже туалет по запаху просто невозможно! В любом кафе тебя пустят бесплатно, но надо спросить дорогу. И найдя искомое, ты все равно не почуешь запаха этого заведения. Странно? Странно. Да, ладно…

 Но вот, что французы делают с продуктами, когда кончается срок их реализации? Это непостижимая тайна. А срок такой точно есть!



Наприклад, морепродукты должны быть съедены не позднее 10 часов после их вылова. И вся страна настолько строго следит за соблюдением этих сроков, что ни одному французу не приходит в голову втюхать кому-то что-то как-то просроченное. Аж досада берет! Я к тому, что ведь история нам преподнесла немало имен действительно умных французов. А тут - !...  Наверное, в ходе истории француз тупеет.

Итак, средний парижанин дома не ест. Противно ему. Ему – недемократично. Он утром встает, причипуривается и идет завтракать в кафе. Заказывает кофе, круассан, или бокал пива, или стакан винца, или – просто воды, сидит, кайфует, читает прессу, беседует с другими клиентами или официантом, если тот расположен… Часами! Кафешки открываются рано, посетителей немного, потому что много кафешек… При этом, прямо с утра ты можешь заказать кусок жареного мяса или рыбы, или тарелку супа - что угодно из меню. Главное, тебе не скажут, что ты – придурок, а твое мясо еще пасется на альпийских лугах. Принесут и пожелают бонпетита! (это по-французски).

Где-то около часа дня ситуация в Париже резко меняется. Парижане обедають! У них – обеденный перерыв. Где-то до трех часов. Ну, в офисах специально устанавливают не общее время перерывов на обед, чтоб все успели. Но кроме того, любой частник устанавливает удобное ему время перерыва. Написано у него, паразита, - с часу до двух - а приходит он в магазин в три. Морда сытая и абсолютно невинная! Мать! Да и открывают оне свои лавки, когда хотят… На двери написано – в 10.00, а в 11.00 еще конь не валялся. Своя лавка!

 Вот, а в это, священное для французов время, даже не стоит и соваться в общепит. Местов нет. Офи в мыле таскают тарелки, парижане жруть, аж за ушми трещит, и жрут очень основательно. Основательно они жрут всегда. Вне зависимости от времени и места. Мы как-то решили перекусить, заказали салат и одно на двоих мясо. Еле справились. Порции – огромные!! А напротив сидел папашка с очкастой дочкой лет трех-четырех. Они вдвоем сожрали по салату, по мясу – огромные тарелки с мясом и разнообразным гарниром. Потом дочка стала верещать от голода, и папашка заказал ей тарелку блинов с шоколадной отмазкой!... А за компанию, и себе – с яблочной подливой. Потом дите выпило пол-литра молочного коктейля, и только после этого позволило отцу погрузить себя в коляску и вывезти на улицу. То есть, умение и готовность француза жрать, воспитывается в нем от младых ногтей. А потом только оттачивается…

После трех-четырех в общепитовских точках наступает затишье, разбавленное неким постоянным числом неспешных попивателей винца, пивца и кофейца. Мир и благодать длятся примерно до девяти вечера. После этого наступает час «Ж»!  Всепарижская бескомпромиссная битва за жратву и со жратвой! Понятно, когда такая битва топочется в кафешке на четыре столика…  А когда в ресторане на двести столиков? Не поспевшие с ненавистью глядят на жрущих и с нежностью – на жратву… И как только их усадят, допустят – тут оно и начинается!!! На битву приходят парами, семьями, группами, компаниями, коллективами, колхозами! И – в патриотическую одиночку. Все они долго выбирают, подробно заказывают, советуются, спорят. И вот когда еду принесут, а приносят быстро, начинается парижский феномен поедания всего! Выбор большой, клиент – гурман, но не в том смысле, что любит всякое такое необычное и изысканное…А в том смысле, что выбрав уже, жрет всякое – изысканное и не очень - без разбору и в огромных количествах! О размерах порций я говорил. О выборе - не стану, за неимением вечности в перспективе жития. Это просто надо увидеть. Всякие попытки выяснить, куда оно – съеденное, у них – съевших, вмещается, бессмысленны, потому что французы вполне подтянуты, чтоб не сказать – поджары. Невольно вспоминаются самолетные туалеты (см. выше). Но если все действительно происходит так – напрямую – из тарелки - через прямую… Ну, я тогда вообще не могу узреть смыла в происходящем… Разве что – в его зрелищности? Зрелище, действительно, потрясающее, познавательное, но не поучительное, потому что этому, если ты не француз, научиться нельзя. Поближе к отъезду мы решили кутнуть вечерком – поесть от пуза всяких местных вустриц, креветок, мидий, ежей, словом, французских морских продуктов. Лягушек заказывать не стали, рассудив, что они все-таки не морские…

Местная традиция подразумевает, что заказав один вид устриц или крабов, ты получаешь их семь штук. Мы заказали 14 видов, поэкзотичнее, и нам принесли, соответственно, 98 штук морских гадов, плюс соусы к ним, плюс немереное количество зелени, плюс пропасть хлебов... Сильно оторопев, мы все-таки мужественно стали все это поедать, пока не наступила естественная пауза – от утомления. Оглядевшись вокруг, мы поняли, что заказанное нами обжорное, и немыслимое – не более, чем легкая закуска для сидевших вокруг нас во множестве настоящих едоков. Сверх этого они ели мясо, птицу, рыбу, пасту, и даже пиццу… Каждый настоящий француз считал своим долгом, зачистить соус с огромных тарелок куском хлеба. При этом они глотали вино, безостановочно что-то говорили друг другу по-французски и жестикулировали по-еврейски. Покончив не моргнув глазом, с грудой бифштексов и прочей убойной жратвой, они заказывали огромные куски всяких десертов к кофе, а после всего этого – сыр. Впрочем, сыр в том или ином виде придавался ко многим  блюдам. Понятно, что мы с женой впали в полное ничтожество – такого сраму, такого умаления своей национальной гордости я никогда не испытывал. То есть, конечно, мы оттуда, из глубин своего унижения, попытались доесть все заказанное нами, и даже доели. Но унижение – осталось. Слава Богу, остались и потрясающее послевкусие и ощущение сверхполной сытости… И вот что характерно, зарекаясь есть, хоть чего, еще дней пять, мы утром обнаружили в себе бодрое и пронзительное чувство голода…

 Ну, французы!...

             Французы за рулем.

Француз (парижанин ) за рулем - это звучит, пардон, выглядит гордо! Оне гордятся собой и своим авто, вне зависимости от марки оного. У них хватает вкуса не раскатывать по Парижу на внедорожниках, но дорогих, крупных машин в городе тоже хватает, и гордости у владельцев – тем паче. Французы – настоящие патриоты, и терпеть не могут импортные машины – всякие там «жигули», «москвичи», даже «волги», не говоря уже об «таврии» или «оке». То есть, я их ни разу не видел… Машин в городе - очень, очень….  Больше, чем город вмещает. Но пробок мало. С одной стороны, желая произвести впечатление, водители вежливы и кое-где – предупредительны, то есть, соблюдают правила, если это не требует от них насилия над собой. С другой, - отсутствие дорожной полиции, регулирующей движение, немало способствует устранению пробок, буде они где образовываются. В Питере, например, я за версту чую гаишника-регулятора по плотности пробки, им созданной. В Париже их - с жезлами - совсем нет. Впрочем, однажды – видел. Две милые девочки посылали машины в объезд американского посольства… Работали, как на подиуме!!

Отвлечемся на минуту… Полицию в Париже ваабче не видно. Да и как, если она вся поголовно мчится в своих автомобилях с мигалками и сиренами?! Не отстают от полицейских пожарники и врачи скорых помощей. Мигают и сиренят! Полное ощущение, что все эти бдители порядка никуда вечно не поспевают и вынуждены туда лететь очертя головы. Если бы это было двиствительно так, то четверть парижских преступников давно  бы вырезала и спалила четверть честных парижан, а еще четверть парижских свидетелей жутких парижских преступлений свалилась бы в инфаркты! Остатняя четверть – это всюду опаздывающие полицейские, пожарники и врачи… Вместе с тем, Париж – тихий, благонравный, вполне заселенный город, чью провинциальную тишину дружно и безостановочно нарушают своими сиренами только всякие блюстители. Чтоб они сгорели!

Ладно.

 Итак, пробок почти нет, зато проблем с парковкой хватает. Это при том, что под городом – практически вся полость земли, исключая территорию метро, заполнена парковками. Но парижане приспособились! Они паркуются так:

Вот так:




Или так:

Понятно, что мелкогабаритные машины и в пути, и на парковке, гораздо удобнее. Поэтому значительная часть парижан катается себе на мыльницах, нимало не смущаясь этим, а наоборот – гордясь своей смекалистостью. Всяких табакерок типа «Смарт» на улицах Парижа больше, чем блох на беспечной собаке. Внутри гордо восседают здоровые, респектабельные мужики – и не стесняются ничуть! Еще большую гордость собой демонстрируют водители мотоциклов и мотороллеров. Те вообще вспарывают любую пробку, как горячий нож - масло, а паркуются исключительно поперек тротуаров. Поэтому с одной стороны тротуара – эта вонючая техника, а с другой – эти пахучие кафешки. Куда податься бедному крестьянину?

Но, конечно, лучший вид транспорта – это велосипед. Идея всеобщей и полной велосипедизации всей страны осознается на всех уровнях (учите китайский язык, блин!!!), поэтому прокат велотехники происходит повсеместно в автоматическом режиме.

 Подходишь к столбику, набираешь некоторую информацию, опускаешь некую денежку, магнитная защелка открывается, и велик – твой. Кати, куда хошь. А хошь – даже гордись этим. Правда, гордиться довольно трудно: все велики на одно лицо, мазаны одной серой краской, и конструктивно – близнецы-братья.

 Поневоле надо изображать из себя два себя, или делать вид, что ты – не ты, а совершенно посторонний человек. То ли дело – свой, персональный, индивидуальный, накрученный с прибамбасами велик! Тут одна проблема – гордясь своим транспортным средством, не задирать нос настолько, чтоб потерять из виду дорогу…  Впрочем, есть и еще одна закавыка – парковочная. В местах постоянного обитания парижанина ему самому-то не поместиться целиком, а чтоб велик поставить в прихожке – об этом и речи быть не может. Значит, паркуемся, где попало, у первого фонарного столба, уповая на Бога, в смысле сохранности своего благосостояния. А Бог у них – тоже французский, беспечный, отвлекается на всякие приятные глупости. Вот и приходится велопарижанам опутывать свои велики цепями, запирать на громоздкие, сложные замки и т.д. в т.ж.ж (в той же жо…)…

К чести французов надлежит признать, что ихние злоумышленники, похитители велосипедов, чрезвычайно законопослушные граждане. Они никогда не сшибают замки, не пилят цепи – то есть, соблюдают ЗАКОН! Они просто отвинчивают от велосипеда все, что не сковано цепью, оставляя хозяину вот это:

Или вот это…

Далее, отвинтив в разных местах города запчасти, похитители в каком-то одном злачном месте комплектуют это все в целые велосипеды. И втюхивают тем же парижанам. Так происходит круговорот великов в природе. Невеликий веловорот.

Ну, и чем, после всего такого, гордиться?

Парижане вполне могут гордиться своим метро. Это не совсем по теме, но тоже про транспорт. Вот мы, почему гордимся своим метром? Оно у нас – торжественно-пасхальное, грандиозно-мраморно-мозаично-скульптурно - величественное и – самое глубокое!! А в Париже – скромненькое, но чистенькое, едва присыпанное земелькой, потому иногда выскакивающее на поверхность и даже взлетающее на специальные виадуки. Но главное – оно очень функционально! В нем даже слепой, глухой и немой микроцефал не сможет заблудиться, если, конечно, очень не постарается. Информации в метро про метро с переизбытком. А вот служащих надо долго искать . Не потому, что прячутся, а потому что их нет. Только на каждой третьей или четвертой станции перед турникетами сидит информационная попка, которая советовает, направляет и продавает. Но не контролирует ничего! На всех станциях автоматы по продаже билетов, турникеты и полная – ПОЛНАЯ - информация о любом маршруте, какой себе может придумать шизофреник в тифозной горячке. В метро 284 станции, каждая имеет от 2 до 12 выходов. Вот сводная схема метро и электричек:

То есть, в метро можно впасть в любой точке города и в любой же – выпасть на поверхность. Среднее расстояние между станциями – 300 метров. При этом с сетью метрополитена сопрягается сеть электричек – они курсируют и в городе и за городом. И только вокзалы поездов дальнего следования держатся особняком, но при этом каждый из них давно мечтает стать музеем Орсэ.

Оформление метро скромное, в основном – рекламное. Но зато все туннели метро и электричек – расписаны сплошь граффити.  Так парижские власти борются с осквернителями городских фасадов и заборов! Любопытно, кто, как и когда этих художников загоняет в туннели, кто им ставит свет, поставляет лестницы, краски… Это детали… Но работа проделана колоссальная!

 О тех, кто творил для музеев, – как-нибудь потом.

         Франция – французам?

Логичней всего после аэропорта описать парижский отель. Но поскольку он у нас был не первым, а тот, семилетней давности, как две капли… Словом, от этих французских размеров, до сих пор  страшно дышать, чтоб не выдавить стену. Говорят, что мерилом всего является человек. Французы об этом не догадываются. С одной стороны, они строят гигантские храмы, вокзалы, аэропорты, и дворцы, унижая Венец творения, а с другой – трех, четырех и пятизвездочные мышеловки. Опять же – унижая!!! Мать! Больше об отелях – ни полслова!

Тем более, что по дороге до отеля был Париж – весь в сирени и в других цветах. Это приятно. Это хорошо было придумано: весь город, нетерпеливо предвкушая радость от встречи с нами, расцвел от травки до высоких дерев всеми цветами! И продолжал цвести до нашего отъезда. Французам пришлось лишние соцветия срезать и продавать на каждом углу практически круглосуточно. Это мало помогало. Вот почему раз в неделю - 1 мая (день солидарности) и 8 мая (День Победы), парижане просто устилают улицы цветами и народ их успешно топчет. Вот теперь плавно и как бы естественно можно перейти к разговору о народе… О французском народе.

      Еще в аэропорту, и потом на улице, куда мы отправились из тесного отеля в соображении, чего бы покушать, в головах наших поселилась некая назойливая, пугающая нас мысль, которая в кафе окончательно оформилась в слова. «Ага! – сказал я жене… Или она мне сказала: «Ага!…»? «Ага! – сказали мы дуэтом друг другу – Надо срочно учить китайский язык!». Затем мы повторяли это фразу ежедневно по нескольку раз на дню…

По моим наблюдениям и подсчетам каждый второй житель Парижа (или гость города, я прописку не спрашивал)  - китаец или японец. Каждый третий – араб или афронегр (я правильно выражаюсь?). Оставшиеся 17% - похожи на европейцев, половина из этих – похоже,  французы... Теперь, когда мы с женой уехали, европейцев стало еще меньше.

Китайцев от японцев можно отличить, при условии, что японец простужен. В этом случае он ходит в профилактической, антигриппозной маске массового пошива, голубенького цвета, с тем, чтобы, не дай Бог, не заразить окружающих. Здорового японца от здорового или больного китайца не отличить. Да и зачем, спрашивается? Все равно этих выходцев с Востока чрезвычайно, опасно много. Почему – опасно? Ну, а как же!? Наш Дальний Восток они осваивают запросто, пешком, давно и уверенно. А вот к нашему Западу китайцы подкрадываются через Францию – это дороже и медленней, но зато французы не препятствуют. А от Парижа до Петербурга – рукой подать… Германия, Польша, Украина… Пааадумаешь… Правда, немцы – меньшие пофигисты, чем французы, если им сказать правильное слово они дисциплинированно отреагируют… Но совсем перекрыть путь востока на восток через запад и у немцев не получится.. Поляки?.. Ну, ладно, о чем говорить… А Украине – хучь какой китаец, абы не москаль! Надо, надо, надо срочно учить китайский!!!

 Говорят, выучить его очень трудно. Я уже не сумею. Вот для нас – тупых и ленивых – проще разориться на пластическую операцию. Причем, с этим надо спешить, чтоб к приходу китайцев рубцы вокруг глаз уже рассосались. Далее – косим вовсю под них, приучаем лицо к желтому тональному крему, и притворяемся глухонемыми. Возможно, китайские пришельцы и не обратят на нас своего восточного внимания…

Что касается парижских арабов и африканцев всех оттенков, они меня как-то меньше беспокоят – китайцы их не пропустят: тапочками закидают! Шутки – шутками, но беспечность парижан меня всерьез беспокоит. Китайцы и негры очень последовательны – они прирастают и за счет миграции, и путем естественного прироста – на ходу размножаются!             
      А французы, зная толк, давно отделяют секс от самовоспроизводста, из века в век совершенствуют  науку любви и противозачаточные средства, и не прирастают числом, хучь их убей, даже во имя спасения нации! Желтые и черные парижане – наоборот – совокупление и деторождение не разделяют: охотно творя как первое, так и, следующее вслед, второе. В результате, в Париже мало беленьких детей… Других – полно. Да и редких маленьких беленьких пасут большие желтенькие и черненькие – то ли бэбиситеры, то ли ассимиляторы, черт их разберет.

Почему это меня волнует, если самих французов не колышет? Просто уж очень бросилось в глаза. Семь лет назад такого не было. Дошло до того, что в крупных шопах манекены – черные или раскосые, ну, иногда – белые… В кафе ресторанах – меню, в музеях, прогулочных катерах – культурно-исторические лекции, все на китайском, японском, английском и, наконец, - французском.

     А русский? Об русском тихо промолчим. На русском. Ну, все знают как это…

     И вот что характерно: в Питере, в Москве всяких забегаловок под китайскую и японскую кухню не меньше, чем в Париже, только там, в Париже, уже командуют и работают не узбеки, а свои, настоящие… Так, что – учите китайский язык!!!

Аэропорт.

Аэропорт подавляет. Он огромен. Излишне огромен. Понятно, что многое, построенное в мире до хрущевок, призвано было подавлять – храмы, департаменты, даже двери, подъезды и вестибюли жилых домов. Все это было и до сих пор остается несоразмерным человеческим габаритам. Вот и аэропорт имени Шарля по фамилии де Голль не столько возвеличивает человека, в то числе и своих создателей, сколько низводит человеков до размера муравья. Возможно, в этом есть некая сермяга: попав под сень аэропорта и испытывая унижение, хочется как можно скорее очутиться в человеческих габаритах – на воле, в такси, что ли… И от этого – во французском аэропорту нет никаких очередей. Народ стремится быстрей его покинуть, а служащие – вовсе не препятствуют. Это правило действует в обе стороны – как на прибытии, так и на отправлении. Никаких очередей, никаких отстойников, Ты плавно движешься, куда тебе надо, особенно быстро и плавно, если понимаешь, куда двигаться… Французы – понимают.

Ну, а мы, понимая, что они понимают, пристраиваемся за ними, проходим, паспортный контроль, получаем багаж, проходим зеленый коридор таможни и вот оно – на! – такси.

      Но до такси, на воле, ты испытываешь шок от габаритов своего терминала. Объять разумом габариты всего аэропорта невозможно – они теряются в горизонте, с которым совпадают. Фантасмагорические гофрированные трубы переходят в многоярусные виадуки, перетекающие в туннели, не дают представления о целом, как хобот не дает представления о слоне.  В этом аэропорту 8 терминалов. В билете тебе указывают номер и букву терминала ( это уже путь обратно). Ты, как честный человек, идешь регистрироваться. Наученные горьким опытом (места у туалетов) по пути туда, на обратном пути мы приехали в аэропорт хорошо загодя. И хотя до начала регистрации оставалось около часу, у нас приняли багаж, зарегистрировали, и легко (налегке) послали в паспортный контроль. Пройдя его за  30 секунд мы спросили у русскоговорящего француза негритянского происхождения, где выход на посадку. Он посоветовал нам дойти до электрички (!), (мать, мать, мать) и доехать до выхода на посадку. И правда, пройдя с полкилометра, мы сели в электричку, доехали до выходов на посадку, и всего через полкилометра, пройдя сквозь скучные роскошные магазины «дити фри», мы обнаружили свой 52 излаз ( это по сербски). 52 – это не пятый выход на втором ярусе, как могут подумать самые наивные, это пятьдесят второй, из 64 выходов (!), (мать, мать, мать!!!). Понятно, что вдоволь нагулявшись в аэропорту, я захотел покурить. У них, французов, тоже запрещают курить в здании аэропорта. Ну, я спрятался в туалете, и засмолил без всякого удовольствия. Тут приперлась французская уборщица негритянского происхождения и лукаво погрозила мне коричневым (от никотина?) пальчиком. Курить стало легче. В самолете французов оказалось не много, противу ожидания. Зато были россияне, чукчи или китайцы, российского разлива, и негры – я правильно выражаюсь? Если туалетная проблемы как-то себя и явили в полете, нам было пофигу, ибо места мы получили в 7 ряду, в полете я спал, и возможно, кое-что интересное пропустил. Самолет приземлился на 25 минут раньше расчетного времени, за что отдельное спасибо французским пилотам. Пилотам за посадку аплодировали, но слава Богу, они не бисировали, и даже не вышли на поклоны. Дальше – холод, дождь, ветер – здравствуй Родина родная – дорогая, дорогая! Плата за стоянку автомобиля возросла на 50 руб. в сутки!

     Размещенные ниже картинки я покрал где-то в интернете. Подлетая к Парижу, я просто не знал, что ЭТО надо снимать, а на обратном пути – не успел. Уж очень быстро самолет покинул пределы аэропорта.




Это оно все.

А тут евойная часть




А здесь - если получится...


Нет, не получилось.... Хотел вставить видео, снятое в аэропорту. Кстати, кто это умеет? Научите....