Мистика в чистом виде

    Утром того злополучного дня я провожал маму на работу, чтоб запереть за ней дверь, и сквозь сон слушал ее наказы – позавтракать, не шалить, за ворота не ходить, а если захочется днем поесть, что-нибудь сообразить, потому что вечером придет в гости зубной техник, и мы все вместе поужинаем. Ну, и ладно. Я выспался, позавтракал и побежал во двор играть с ребятами. Не помню уж, что именно мы делали, но к обеду все потянулись по домам, и я тоже решил перекусить. Но возиться дома с керосинкой мне было скучно, и я решил побаловать себя обедом в теткином ресторане. Я подошел к окну, за которым мама работала, вызвал ее к решетке и заявил о своих намерениях.  Но мама напомнила мне о нашем утреннем уговоре  и запретила мне ходить в ресторан. Подумаешь! Я был своевольным и упрямым ребенком, и в тот день  все это почему-то из меня поперло: на ее резоны я только топал ногами по асфальту и вопил: «А я хочу!! И – все!». Наконец, мама сказала: «Я тебе запретила, а ты поступай, как знаешь. Только учти: там сидит баба-Яга, и она тебя заберет!» Ну, это вообще было смешно! В детские сказки я давно не верил! Я даже ничего маме не сказал, махнул на нее рукой и направился обедать.

На мне была вполне еще чистая рубашка, шорты на лямках и сандалии – весьма солидный ресторанный наряд. Я только заскочил по дороге в милицейскую дежурку – вымыть руки и пригладить волосы. Потом я направился к воротам, произнес для милиционера свой пароль из двух слов – «Обедать. Ресторан» - и двери в воротах для меня открылись! Я помчался вприпрыжку, предвкушая, как оно все сейчас будет здорово и вкусно…. Не доскакав до ресторана шагов десять, я увидел на его ступеньках бабу-Ягу! Она сидела, вытянув вперед левую (костяную!) ногу, рядом с ногой лежала сучковатая клюка, а сама ведьма что-то искала у себя на поясе. Это была не просто неопрятная побирушка, каких в городе хватало, это, на самом деле, была она – баба-Яга! Она была страшной  - выглядела совсем не так, как эти придурочные бабки-Ёжки из сказок или кинофильмов. Такая не станет кривляться и крутиться вокруг себя, задавая Ивану-царевичу идиотские вопросы. Съест молча и не поморщится…

Я остановился и не знал, что делать. Да я и не мог ничего сделать: меня, словно заморозили.… И она - посмотрела на меня! Взгляд был холодный, будто она видела меня насквозь, и ненавидела, и презирала меня, а еще чуть-чуть жалела, как жалеют никудышного мертвеца. Ведьма, глядя мне в глаза, нашарила левой рукой свою клюку, подняла ее и резко ткнула клюкой в мою сторону! И тут раздался бой городских часов на площади! Народ вокруг даже остановился, и все повернулись лицом в сторону часовой башни…

 Дело в том, что часы эти были повреждены во время войны, и не могли ходить! Часы помещались в высокой башне, которая торчала на крыше нашего банка, до войны в этом доме была городская ратуша. Как этим часам было ходить, если я много раз через свой чердак проникал на большой общий, а оттуда забирался в башню и играл там? Я отвинтил от часов  все, что сумел. Мы этими часовыми штуками много лет с ребятами во дворе играли.…  Не могли они ходить!!!..

Старуха ткнула в меня палкой еще раз, и часы ударили снова! И снова – третий раз!!! После этого ведьма оперлась на свою палку, и часы перестали звонить. Народ опять пошел по своим делам, а я стоял и смотрел на бабу-Ягу, не мог никуда пойти. Потом она стала смеяться надо мной. Смеялась тоже страшно: захлебывалась, сипела, кашляла и, как бы, хрюкала. От смеха она даже три раза хлопнула себя по костяной ноге! Потом вдруг сразу перестала смеяться, растопырила три пальца, показала их мне и ткнула этой рукой с этими пальцами прямо в меня, ну, в мою сторону, я все-таки далеко стоял…

 Меня вроде отпустило и, даже толкнуло, что-то, я развернулся и помчался домой, моля Бога только об одном – чтобы дверь в воротах была открыта! Дверь была открыта…

Я на бегу крикнул милиционеру, чтоб он запер дверь, но не очень-то я ему верил. Я сомневался, что он справится с бабой-Ягой, еще больше я сомневался в том, что он вообще станет меня защищать. Поэтому так важно было запереть дверь! Я оглянулся на дверь – заперта ли – запнулся за что-то и со всего маху повалился на асфальт! Я приземлился удачно – на руки и на колени, ладони от удара противно заболели, но это было не страшно, не впервой. Я встал, отряхнул руки, хотел почистить шорты и коленки и увидел левое свое  колено! Рана там была страшная! Кожа где-то была срезана, а где-то просто клочьями висела. Кость – коленная чашечка - торчала голая наружу, вся поцарапанная, а в царапинах застряли мелкие камушки от асфальта. Я первый раз в жизни видел свою кость, да еще в таком плачевном виде… Крови было немного, но едва я все это увидел, боль переметнулась с ушибленных ладоней на коленку и стала невыносимой! Я уже набрал воздуха и открыл рот, чтобы заорать от всего этого ужаса, но тут же сообразил, что на этот мой вопль - я умел орать! - весь банк прильнет к окнам, и моя мама тоже.…  И мне показалось, что последующие за этим воплем неприятности будут хуже того, что уже случилось… Рот я закрыл и, рыдая молча, поковылял к Вере. Только она не стала бы меня ругать за это мое горе.

 И Вера не стала меня ругать. Она не стала закатывать глаза, и заламывать руки. Она бережно усадила меня в свое кресло, поставила под больную ногу табуретку, с положенной сверху подушечкой, вышитой крестиком, и стала внимательно осматривать рану. Потом тихо сказала что-то маме, и та пошла к себе, принесла нужные лекарства, а Вера стала меня лечить. Лечить, и рассказывать, что она делает. Это помогало мне терпеть, потому, что я понимал, что именно она совершает. Она промыла рану перекисью водорода, вытащила отточенной спичкой все камушки из поцарапанной коленной чашечки, вернула на место все болтающиеся кусочки кожи, потом смазала все по краям йодом, посыпала сверху стрептоцидом и аккуратно забинтовала. Потом Вера помогла мне отмыть руки, и кое-где их тоже смазала йодом. А потом я проглотил таблетку, забыл название, и мы сели пить чай с кукурузным тортиком. Мы разговаривали о разных разностях и, хотя мне очень хотелось все Вере рассказать, но я не стал, стыдно было – и за глупый свой страх, и за то, что я хотел вопить от боли… Я не рассказывал, а она не спрашивала. Через полчаса я попрощался и направился  домой – сытый, здоровый, почти веселый. Мне надо было переодеться в длинные штаны, чтобы мама случайно из окна не увидела, что я - раненный. Я постарался быстро проскочить мимо ее окошка, и пока я на это окно смотрел, я опять споткнулся и - грохнулся на больное колено.… На том же самом месте!!!

 На том же самом месте!!! Я сидел в пыли, глядя на повязку, где уже проступала кровь, и тихо выл от обиды, потому что так не должно было, так не могло случиться. На том же самом месте. Тем же самым местом! Я не мог позвать маму на помощь, она же работала.   Мне стыдно было опять беспокоить Веру, Вера уже сделала все, как надо. Но когда грязная повязка вся пропиталась кровью, куда мне было деваться?

Вера подняла красивые свои брови и сказала: «Ну, что, Епиходов, садись в кресло…». Все повторилось с начала, с той разницей, что крови было побольше, но рана, зато оказалась чистой. Новая рана все-таки была. Не знаю, как так получилось, наверное, из-за первой раны, рядом с ней, почти посередине коленки, кожа лопнула и разошлась. Треснула! Вера сказала: «По хорошему, тебя бы надо заштопать, да нечем…». Я говорю: «У тебя же ниток полно». Она только посмеялась, эти нитки не годились для такой работы. Но она снова меня аккуратно перевязала и проводила, чтоб я опять не упал, до моего подъезда, вверх подыматься не стала.

Дома я немного поспал, а когда проснулся, было уже поздно. Мама вот-вот должна была вернуться с работы. Я подумал, что надо бы выйти во двор, встретить ее, потому что, если я ее встречу в длинных штанах, то она не заметит коленку и огорчится не сразу, а потом, может быть даже только после ужина с этим зубным техником…

Я вышел во двор, а там ребятня вовсю веселилась! Пока я спал, к нам привезли три рулона бумаги и сгрузили их под лестницу переплетной мастерской для Вериного папы. Ребята придумали кататься на рулоне: надо было этот рулон потолкать хорошо, разогнать на асфальте, а потом шлепнуться на него пузом сверху – сзади, и поехать.  Но все время сползать вниз, чтоб не перекувыркнуться. На мой нынешний вкус – игра абсолютно идиотская, ведь запросто можно было сверзиться под рулон и превратиться в лепешку. Ну, а кем, если не идиотами, мы были в ту пору?

Когда наступила моя очередь, я, Одарка и Серега, разогнали рулон, взгромоздились на него и поехали! Я – слева, Одарка – посредине, а справа примостился тощий Серега. В какой-то момент я зазевался, или Одарка много места заняла, или больная нога мне помешала вовремя сползти вниз, но рулон перекатил меня через себя – под себя… Хорошо еще, что в полете я исхитрился вильнуть влево, и рулон накатился только на мою ногу. Ту самую. На ту самую коленку! Рулон перевалился через мое колено, немного повернул вправо и уже медленно покатился дальше – один. Серега и Одарка соскочили. Было очень больно! Но еще больнее был страх: я увидел, что мое колено раздавлено на том самом месте, где ему уже дважды сегодня хорошо досталось. На том же самом! И я заорал, наконец, - от боли, от обиды и страха. Наверное, я хорошо орал – Петро сбегал за милиционером, тот поднял меня и на руках донес до нашей квартиры на четвертом этаже. Потом кто-то сгонял в банк за моей мамой, и она прибежала, и началось все, чего я весь день так боялся – рыдания, причитания, кричания и обвинения.… Тут еще приперся в гости зубной техник, которому тоже ни за что досталось. Ну, и правильно! Я его не любил: он был неприятный, и работа у него была неприятная, да еще он хотел на маме жениться. … Так он и ушел – без ужина.

Мама осмотрела мое колено, и я обнаружил там еще одну,  свежую рану, рядом с двумя первыми. Мама, правда, очень удивилась тому, что кто-то меня так быстро перевязал. Не милиционер же! Пришлось ей сказать, что это я днем упал случайно, а Вера меня перевязала.  Мама наложила мне новую повязку и обещала с утра отвести к хирургу. Но мне уже было не страшно, потому что мы с ней помирились, да и нога болела не сильно.…Потом она разогрела ужин, и принесла мне поесть прямо в постель, и стала рассказывать, как у нее все было на работе, и кто чего там рассказывал. И, между прочим, спрашивает, слышал ли я, что городские часы сегодня били три раза? Может быть, наконец, их начали ремонтировать? Тут я сразу все вспомнил – про бабу-Ягу, про часы, про эти ее страшные проклятые пальцы… Мне стало по настоящему плохо. Гораздо хуже, чем когда я полумертвый стоял перед ведьмой. Я все понял! И мама что-то почувствовала, глядя на меня. «Рассказывай» - говорит. Я все рассказал, как оно было, и мама побледнела, сходила на кухню за водой, брызнула мне в лицо и на коленку поверх бинтов, а потом своей юбкой промокнула все. И перекрестила меня. Хотя и была членом партии. Затем пошла к белой голландской печке, что стояла у нас в комнате, и о чем-то с ней шепотом поговорила.  После этого нам с мамой стало легче, и я уснул…

С утра мы отправились в поликлинику, к хирургу, там мне сделали рентген – кости оказались целыми, без трещин, только поцарапаны. Врачиха похвалила маму за хорошо, грамотно обработанные раны, и спросила, где мама училась. Мама сказала, что на фронте всему научишься, и посмотрела на меня. Но я промолчал. Мне сделали укол от столбняка, что-то подшили, что-то просто подклеили, перевязали и отправили домой. На мне всегда все заживало, как на собаке, и в этот раз – тоже. Через неделю я забыл о коленке. Но в ресторан больше не ходил, разве только, если кто-нибудь провожал меня туда…. Шрамы на коленке держались долго, но постепенно и они стали незаметны. Правда, до сих пор, после холодного душа или долгого купания в море, на коленке выступают три бледные полоски, похожие на отпечатки трех пальцев или одной куриной лапы. Ну, да наплевать…